«От усталости мне было всё равно, что говорит пациентка, и как ее лечить»

С 2026 года все выпускники медвузов должны проходить обязательную отработку в государственных клиниках от полутора до пяти лет. Раньше такое требование было только для тех, кто поступил в медицинский по целевому направлению — то есть заключил договор с госбольницей или Минздравом, которые гарантируют студенту приоритет при поступлении на бюджет в обмен на последующую отработку.

«Важные истории» поговорили с выпускницей медвуза, которая отрабатывала свое целевое направление в поликлинике одного из российских городов-миллионников. Из-за сложных условий труда она отказалась отрабатывать положенные три года, из-за чего должна государству сотни тысяч рублей. Но из-за нового закона после окончания ординатуры ей снова предстоит несколько лет работать в госбольнице. «Важные истории» оценивали, что из-за этого молодые врачи потеряют миллионы рублей. На условиях анонимности врач рассказывает, каково работать в государственной медицине недавней выпускнице медвуза, и как устроена система здравоохранения в России за пределами столиц.

— Ты поступила в медицинский вуз по целевому направлению от регионального Минздрава и должна была отработать в госбольнице три года. Расскажи о первых впечатлениях от поликлиники, куда тебя направили. 

— Я изначально шла туда с большим энтузиазмом. Надо было уже в начале заподозрить что-то неладное. Я в регистратуре говорю: «Здравствуйте, я новый терапевт по целевому». А мне: «Терапевт? Боже, девки, все сюда! Терапевт!» Такой был дефицит врачей. Первое, что меня спросила заведующая: «Беременеть собираешься?»

В первый день у меня дверь ломилась, как при зомби-апокалипсисе. Я была в ужасе, только вчера вуз закончила. В поликлинике было всего два терапевта: я в дневную смену, другая в вечернюю. Потом пришли еще две молодые девочки. А где остальные? По документам нас было семь. Оказалось, что из-за такой большой нагрузки двое просто выписывали себе больничные листы и сидели дома, потому что выгорели. Еще одна была на учебе по полгода.

Первую неделю я приходила домой и рыдала. Рыдала не потому, что устала, а из-за этой системы, как у военных — когда те, кто помоложе, выполняют всю грязную работу. На меня скидывали всех, кто заходил в поликлинику: с записью или без, с соплями, за больничными, санаторно-курортными картами (медицинский документ, который терапевт составляет для пациента перед лечением в санатории. — Прим. ред.). Постоянно была огромная очередь. После шестичасовой смены в поликлинике я шла в тот же день на вызовы на дом. Со всех участков, где врачи не работают, вызовы были на мне.

Были очень тяжелые пациенты. Я прихожу на вызов, там женщина 40 лет, молодая, красивая, с неврологическим заболеванием. Вся скукожена, в спазмах. Я вижу, что это нейродегенеративное заболевание, которое надо было еще 20 лет назад заподозрить. Сидит рядом ее мама, плачет, говорит, что ей тяжело с ней жить. Зачем она меня вызвала, не знаю. Ее надо отправлять в реабилитационный центр. 

Я выхожу с этого вызова, на котором ничем не могу помочь, и иду на другой. Захожу в темную квартиру, заставленную мусором, мне открывает розовощекий огромный мужик и говорит, что его папе плохо. Папа — худощавый мужчина, лежит в этом хламе на матрасе, который весь в экскрементах. Стоит ужасный запах. Им нужно заниматься, обеспечить уход. И я опять не могу ничем помочь здесь и сейчас. 

За шесть лет в меде я приучилась быть стойкой, но не могла это вывозить, потому что люди молили о помощи, а я не могла ее дать. Я понимала, что все пациенты запущенные, потому что не было терапевтов, всем было плевать на то, что происходит. И во многих случаях нужна была помощь не врача, а социальных служб. Спустя какое-то время я заработала у пациентов определенную репутацию. Все знали, что если они придут ко мне, то, даже если я в силу возраста могу чего-то не знать, я буду пытаться решить их проблему. И эта весточка разлетелась по участку. Бабушки и дедушки очень ко мне прикипели, таскали мне огурцы и помидоры. Ко мне все начали водить своих родственников, всех конфликтных пациентов заведующая тоже отправляла сразу ко мне.

Когда я уходила спустя полгода, было ощущение, как будто я оставляла своих детей в детдоме. Никто в этой поликлинике надолго не задерживался, потому что нагрузка большая, текучка врачей, пациенты никому не нужны. Мы, молодые врачи, тоже в итоге уволились. Одна коллега даже говорила, что уйдет из медицины, и полгода проработала продавцом. Потом все-таки поступила в ординатуру. 

— Почему ты решила, что не готова отработать даже целевое в этой поликлинике? 

Спустя полгода я начала предлагать какие-то идеи, как облегчить и оптимизировать работу. Но со стороны заведующей было полное отсутствие понимания. Я пошла к главврачу, и там началась наше любимое: «Да мы раньше работали, а вы боитесь работать! Вот мы-то раньше и рожать успевали, а вы что тут ноете?»

В определенный момент я осознала, что от усталости мне настолько всё равно, что говорит пациентка… У меня болит голова. Я хочу спать. У меня зависла и не работает эта программа [для записи данных о пациентах]. Под дверью огромная очередь. Прямо напротив моего кабинета туалет, а я не могу туда сходить физически, потому что у меня толпа людей под дверью. И мне всё равно, что эта бабушка говорит, что у нее болит, как ее лечить, потому что я уже невменяемая. Я не могу об этом думать.

И я попросила в чате [коллег] больше не отправлять ко мне людей без записи. «Вы видите, я сижу допоздна в этой поликлинике, я здесь живу», — говорю. На это заведующая написала, что накануне вечером была возле моего кабинета, и там якобы никого не было. А я в тот день была в другом кабинете. И это стало последней каплей, когда меня напрямую руководитель обесценивает, говорит, что я не работаю. Плюс нередко пациенты тоже о тебе не самые прекрасные вещи говорят, особенно когда ты молодая девчонка и выглядишь неформально. Коллеги говорили, что надо потерпеть, что все так работают тяжело. А я думаю: «Я больше не могу, пожалуйста, отпустите меня на свободу». Когда я работала санитаркой и драила полы, я так не уставала, а тут мне было тяжело морально.

— Тебе пришлось что-то выплачивать государству? 

— Да, у меня до сих пор висит долг. Я выплатила около 90 тыс. — это была моя стипендия за шесть лет учебы. И сейчас у меня висит штраф 300 тыс. за неотработку целевого. Надо будет в этом разбираться с юристами.

— Какая у тебя была зарплата во время работы в этой поликлинике? 

— От 70 до 110 тыс. на полторы ставки (то есть до 73 тыс. рублей в месяц при 40-часовой рабочей неделе, что соответствует средней зарплате участковых терапевтов в регионе. — Прим. ред.). При этом я буквально жила на работе. 

— В соцсетях есть видео из московских поликлиник с идеальным ремонтом, приятной музыкой, кофе, современным оборудованием. О чем ты думаешь, когда это видишь? 

— Я радуюсь, что где-то все-таки понимают, что так можно. И, конечно, очень хотела бы, чтобы и в регионах было так, потому что комфортная обстановка влияет и на психоэмоциональное состояние самих пациентов, и на врачей. Но пока деньги, видимо, нужны для чего-то другого… («Важные истории» рассказывали, как в 2026 году рекордное число регионов сократили расходы на здравоохранение на фоне четвертого года полномасштабной войны с Украиной. — Прим. ред.). 

В медицине многое зависит от того, насколько врачу есть дело до пациента. А врачу есть дело тогда, когда он приходит работать и не думает, что ему не хватает денег на еду, на ипотеку. Должна быть комфортная обстановка. Тогда и пациенту будет хорошо. 

В государственных поликлиниках на прием одного пациента отводится 12 минут, в которые входят осмотр и заполнение данных в программе. Когда я работала в поликлинике, у меня было даже меньше времени — минут пять, потому что было много людей без записи. Сейчас я работаю в частной клинике и с пациентом могу по часу разговаривать.

Ну и, конечно, отдельная боль — это уровень финансирования самого медучреждения. Часто мы можем пропустить какие-то патологии просто потому, что нам нечем диагностировать. Вспомнила свою 70-летнюю пациентку с анемией. Я вижу, что гемоглобин теряется, какое-то кровотечение. Она стояла в очереди на колоноскопию. И вот она стояла-стояла, мы ей гемоглобин поднимали-поднимали, пока ждем. В итоге умерла. Просто не было возможности вовремя продиагностировать. 

— После работы в поликлинике у тебя были мысли уйти из медицины? 

— Нет, таких мыслей не было никогда. Все, кто со мной общаются, видят, что я горю медициной. Я понимаю, что у меня синдром спасателя, мне изначально хотелось помогать. Уже в процессе мне стало еще и прикольно. Каждый пациент — это загадка. Что с ним? Почему это заболевание развилось конкретно у него, на какие механизмы я могу повлиять? И потом очень радостно видеть, как ты изменил жизнь этого человека. Когда пациент приходит из эндокринологии, например, похудевший с хорошими анализами, он по-другому себя чувствует, и мне от этого хорошо. Как будто бы я не зря живу. 

Не всегда это адекватно, конечно. Я постоянно думаю о работе. Если я что-то смотрю на YouTube, то это всё про медицину. Я пыталась начать читать художественные книги, но не могу, читаю только по медицине. Это просто медицина головного мозга. 

Но тогда, после работы в поликлинике, я была в плохом состоянии и долго восстанавливалась. Я думала: «Это везде так? Я всегда буду так работать?» Было ощущение, что если я буду врачом, то должна буду страдать. И это было очень тяжело, потому что это то, к чему я шла всю свою жизнь.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы снова попытаться. Потом я поступила в ординатуру. Мы пришли в отделение, там было много пациентов — и всё, я как-то сразу ожила. Я работала там бесплатно. Я дорвалась до пациентов! 

— Почему ты решила поступать именно по целевому направлению? 

— Я из обычной школы на окраине. Мечта стать врачом появилась в восьмом классе, и тогда я начала готовиться. У нас в школе плохо преподавали биологию и химию. Я пошла в школу подготовки к ЕГЭ при медвузе и там поняла, насколько высокий уровень нужен, чтобы поступить и как будет тяжело. Я знала, что платное для меня не вариант. Проходной балл на бюджет был 270 за три экзамена, по целевому направлению — от 200. Я заключила целевой договор с Минздравом, набрала около 240 и поступила. 

Я тогда позвонила маме, и мы обе рыдали. Это была такая недосягаемая мечта, чудо. В первые два года я сидела на парах и думала: «Боже, я здесь учусь!»

— Каким было медицинское образование и атмосфера в твоем вузе? 

— В целом качество образования было нормальное, среднее по России. Хотя, конечно, когда я смотрю блоги врачей из Москвы и Санкт-Петербурга, это небо и земля. 

Проблема в том, что в меде преподают либо люди, которые не имеют отношения к реальной медицине, либо практикующие врачи, которым дай бог успеть поесть. Это влияет на качество образования. Поэтому большую часть знаний мы получаем на YouTube. Боже, храни YouTube, это такое спасение! И людей, которые это всё снимают бесплатно и выкладывают. Благодаря YouTube я сдавала экзамены, потому что те тома, которые нам выдавали в библиотеке, были старше моего дедушки. 

Что касается отношения к студентам, то, конечно, в медвузах процветает всё: мизогиния, сексизм, эйджизм, шовинизм. Система примерно как в армии. Это очень тяжело выдержать. Я помню, что у нас был преподаватель, который брал молоденьких студенток, приставал к ним, на парах были постоянные мерзкие подкаты. И у нас было много ребят из Таджикистана, Узбекистана, Азербайджана. На паре по оперативной хирургии, когда мы вязали узлы, этот преподаватель подошел к мальчику из Таджикистана, стал бить его по рукам и говорить, что ему надо не узлы вязать, а овец пасти. Это был кошмар. 

В медах часто оскорбляют студентов, говорят: «Новое поколение, они такие тупые». А мы не тупые. Мы выживаем несмотря на ни на что, потому что у нас есть интернет, и очень часто молодой специалист даст фору возрастным, потому что он не лечит ромашкой и другими народными методами. Он скорее предложит терапию более эффективную просто потому, что он читал что-то современное в интернете. 

Когда я работала в поликлинике, одна из терапевтов работала там 40 лет — с тех пор, как пришла после вуза. Она не прогрессировала в знаниях. У меня от нее было очень много пациентов. Мне иногда было плохо, потому что она могла от язвы желудка и боли в спине назначить НПВС (нестероидные противовоспалительные) обезболивающие, которые обостряют эту язву желудка.

Но когда я переехала из большого города в город поменьше и поступила в ординатуру, оказалось, что мое образование было просто шедевральное. Здесь это, конечно, просто корочка. 

— Что не так с ординатурой, в которой ты сейчас учишься? 

— Ординатура — это когда ты учишься на узкую специальность, уже после шести лет базового образования. Ординатура подразумевает много практики и углубленную теорию. Здесь же нас просто отправили в отделение. И так как у меня был опыт работы, я сразу поладила с врачами, они мне больше позволяли. Я уже брала палаты самостоятельно, консультировалась у них. И за счет этого я, конечно, получила больше, чем девчонки, которые просто в отделении два года мерили давление и сахар.

Нужно, чтобы было больше допуска к практике, чтобы тебя контролировали. Но нас просто кинули на врачей, а им не до этого. Теоретических знаний тоже не было. Но у нас была одна шикарная преподавательница из частной клиники, она вела лекции раз в неделю на благотворительных началах. И это вообще другой уровень.

— Расскажи, как новый закон об обязательной обработке для выпускников медвузов коснулся тебя? 

Я сейчас работаю эндокринологом в частной клинике, но в связи с законом мне скоро придется вернуться в государственную медицину. Поступая в ординатуру, мы заключали договор на определенных условиях: после окончания мы никому ничем не обязаны. И я спокойно училась, пока осенью 2025 года не вышел закон, по которому все, кто выпустился после 1 марта 2026 года, должны отрабатывать в госбольницах.

Я как раз выпускаюсь после этой даты, хотя зашла я в ординатуру на других основаниях. То есть после того целевого обучения и отработки я хотела быть свободной, но не получилось: по моей специальности нужно будет отработать в государственной больнице два года. Буквально не успела запрыгнуть в последний вагон. Если бы поступила годом раньше, не попала бы под этот закон (по новому закону о принудительной отработке для выпускников медвузов, теперь им запрещено сразу после окончания учебы идти в частные клиники. Они должны пройти «наставничество», то есть отработать в госбольнице под руководством опытного врача от полутора до пяти лет. — Прим. ред.).

Одно дело, если бы был реальный врач-наставник, который будет помогать. Но так не будет. К бедным врачам, у которых полно своей работы, будет приставлен какой-то аппендикс, который — с нашим уровнем образования — вообще не будет самостоятельным. Надеюсь, станет понятно, что наставничество — плохая идея, и от нее откажутся. 

— Что бы ты хотела сказать школьникам, которые сейчас думают о поступлении в российские медвузы? 

— Я много лет работала репетитором по математике и биологии. Каждый год я переживаю, что дети не поступят, потому что бюджетных мест всё меньше (с 2023 года 10% и более бюджетных мест в вузах отведены для участников «СВО» и их детей; «Важные истории» рассказывали, что число принятых по этой квоте удваивается каждый год. — Прим. ред.).

Наверное, всё еще стоит идти в мед, но только если по любви, иначе это не выдержать. Медицинское образование в России — это не благодаря, а вопреки. Хорошие специалисты вырастают реально вопреки системе. Как будто бы игра такая — доставить больше неудобств во время образования. А студенты-медики пытаются как-то вывернуться. Для чего? Чтобы работать в таких условиях. Но, возможно, пока они учатся, что-то поменяется.