«Жить мертвыми значительно тяжелее»

Война России с Украиной идет пятый год. Почему те, кто остались, выбрали остаться? Что самое страшное для человека, который так долго живет внутри войны? И каково это — в войну чувствовать себя счастливым? Независимый журналист Владимир Соловьев приехал в Киев в годовщину полномасштабного вторжения в поисках ответов на эти вопросы.

«Прошлое ушло, будущего еще нет»

Вечером 24 февраля 2026 года на Майдане Незалежности у мемориала с тысячами фотографий погибших мелькнула мысль: четвертая годовщина не кончающейся катастрофы ощущалась как праздник. Сейчас объясню.

В этот день в Киеве ни разу не звучала воздушная тревога. В понедельник выла, а во вторник — тишина. Столбик термометра пополз вверх после самых лютых и долгих морозов за всю войну. Наконец, в районе, где я живу, не отключали электричество.

Радость. Такие теперь в Украине поводы для радости.

— Солнышко вышло — и тебе хорошо. Свет был целый день — и тебе прекрасно. Забери у человека все, потом отдай ему чуть-чуть, и он будет счастлив, — улыбается Наталья.

Борщ съеден. Кофе выпит. Наталья отлично готовит. До начала войны ее бизнес — сервис здорового питания Podoba — расцветал. Подоба — это фамилия Натальи. Война убила бизнес, но не ее талант повара.

— Мы обслуживали много хороших офисов. Люди либо релоцировали их, либо закрыли. Тут не нужна высшая математика. Когда у тебя сильно увеличиваются расходы и очень сильно уменьшаются доходы, что получается? Получается, что лошадь сдохла — надо слазить.

Мы беседуем в гостиной ее квартиры. Окно смотрит на соседний дом. В прошлом году в него влетел «Шахед». Плохая новость стала хорошей, когда выяснилось, что развороченная взрывом квартира в этот момент пустовала.

Приехав в столицу Украины, я первым делом установил на смартфон приложение «Киев Цифровой» и активировал звуковые оповещения о воздушных тревогах. Они себя не заставили долго ждать. Первая тревога застала меня в торговом центре «Глобус» на Майдане. «Глобус» под землей, но его стеклянный купол огромной полусферой выпирает из главной городской площади. Такое помещение убежищем быть не может. При тревоге охрана ТЦ выпроваживает посетителей в метро или в подземный переход. Я переждал в переходе.

Вторая тревога — угроза баллистики — разбудила в 3:58 утра 22 февраля. На Киев летели и ракеты, и «Шахеды». Атаку отражали авиация и зенитчики.

После каждого отбоя тревоги приложение педантично сообщает, сколько раз с начала войны в Киеве ее объявляли. По состоянию на 24 февраля 2026 года — 2045 раз. В пересчете на дни получается почти полторы тревоги в день или сорок тревог в месяц.

— Я уже просто не считаю. Это не первые дни, когда ты такой: о боже, опять тревога. Ну тревога, шо ж теперь. Первый раз, что ли? Первый год, что ли? — говорит Наталья.

Муж Натальи — айтишник. Работа требует бесперебойного интернета, а значит, электричества. В квартире целая экспозиция пауэрбанков, миниэлектростанций, инверторов — преобразователей тока и аккумуляторов.

— Поддерживают на минимуме свет, работу холодильника, телевизора, сети Wi-Fi. Привыкаешь дублировать все. Везде орешки прикопаны.

В паркинге ЖК, в котором живут Наталья и ее муж Константин, — бесплатный Wi-Fi.

— Ты же понимаешь: самое главное — это связь.

Наталья проводит мне экскурсию по паркингу. Наличие в доме подземной парковки — это тоже радость. Когда началась война, люди из квартир переселились в паркинг: он превратился в бомбоубежище. Сейчас у каждой припаркованной машины сложено все, что нужно, чтобы с комфортом переждать опасность: раскладушки, туристические «пенки», матрасы, раскладные стулья, канистры с питьевой водой, детские коляски и игрушки.

В ЖК Натальи доступ посторонним закрыт. Исключение — воздушная тревога.

— Все открывается, чтобы из соседних хрущевочек люди могли попасть в паркинг. Потому что там у них ничего такого нет.

Новые ЖК, которые в Киеве построили уже во время войны, сразу оборудуют резервными системами жизнеобеспечения, чтобы всегда работали лифты, водоснабжение и отопление. В таких домах предусмотрены даже бомбоубежища. Украинцы перенимают опыт Израиля, где здания давно строят с защищенными помещениями — миклатами и мамадами.

— Тут у нас есть школа своя, я там была. Она построена уже с бомбоубежищем. Там все: маленькие кроватки для детей, столы, шкафчики, спортзал, кинозал. Все под землей. Бомбоубежище такого же размера, как этаж школы. 

Сама Наталья и ее муж при тревогах остаются дома:

— Мы не спускались никогда. У нас собачки. И я думаю, блин, пока я их одену, пока прицеплю к себе, пока спущусь, уже все закончится. Поэтому мы идем в душевую и там сидим.

Очень хочется понять, что происходит с людьми, годами живущими внутри войны. Почему те, кто остались, выбрали остаться? Как не сойти с ума от раздвоившейся реальности, в которой ты в один момент обедаешь в модном ресторане (они никуда не делись и, кажется, стали еще вкуснее), а через миг несешься в укрытие. Хоронишь родственника, друга, подругу. И так год за годом.

— Я думала о том, куда мы пришли за четыре года, где мы сейчас, кто мы. И я пришла к выводу, что мы попали в некое безвоздушное пространство. Межвременье. Прошлое ушло, будущего еще нет. Эта точка, которая обычно очень короткая в жизни каждого человека, растянулась на четыре года. Я не могу делать выводы за всех, и я не знакома со всей Украиной. Но многие, я это знаю по разговорам, поняли, что ждать милости от природы не стоит, и начали строить будущее сами. Что я имею в виду? Открывать новые бизнесы, куда-то уезжать или не уезжать. То есть выбрали жить. Самое плохое для человека — ограничение свободы, оно предполагает ограничение выбора.

А когда ты себе присваиваешь право выбирать, пусть и не из всех опций, ты уже немного более свободен.

В прошлом году Наталья и ее партнерша запустили издательство. Они получили правительственный грант и уже издали две книги. На подходе третья. Она рассказывает, что в Украине сейчас издательский бум. Проводятся книжные ярмарки и фестивали. Книги российских авторов там не издают.

— Что произошло с твоим отношением к России? Помню, в начале войны ты говорила мне о лютой ненависти к России и русским.

— Я не хочу их ни видеть, ни слышать.

«Нет времени на друзей и дружбу»

24 февраля в Киеве гостили руководители Евросоюза и главы правительств североевропейских и балтийских стран. Вечером, после участия в траурных церемониях, вместе с президентом Владимиром Зеленским они отвечали на вопросы журналистов.

Шведскую журналистку интересовало, как украинский президент изменился за последние четыре года. Зеленский, обычно быстро реагирующий на вопросы, тут задумался.

— Не знаю… Думаю, что я теперь фокусируюсь только на серьезных вещах. Я больше не общаюсь с друзьями, но общаюсь с партнерами. У меня теперь нет времени на друзей и дружбу. Не знаю… Старше стал, старше.

Зеленский прокомментировал мирные переговоры с Россией:

— Думаю, мы достигли прогресса только в одном направлении, но достигли. Наши представители военной сферы встретились и решили, как будет работать мониторинговая миссия после прекращения огня, если оно состоится или когда состоится.

С одной стороны, ничего обнадеживающего о перспективах окончания войны он не сказал. С другой — из его ответа ясно, что армии воюющих стран готовы к миру. Был бы приказ прекратить огонь.

«Самое счастливое время»

Хозяйка киевской чайной YaBao Ксения Бобыль четыре года назад по-своему пыталась остановить боевые действия — вместе с друзьями писала всем знакомым в России. Война застала ее в путешествии по Мексике.

— Мы все начали организовывать какие-то обращения массовые к русским друзьям: выходите, говорите, что вы против, не молчите. Я максимально толерантная, я очень нежно писала эти сообщения. Я наивно верила, что что-то должно произойти. Ну а как по-другому? Но нет, большинство отвечали: мы не можем. Очень быстро все начало разбиваться.

Ксения могла остаться за границей. В Мексике, в Европе, где угодно. Выбрала вернуться. Сначала волонтерила во Львове. Потом работала водителем у представителей Красного Креста. В Киев вернулась в 2025 году и открыла здесь чайную. Мы сидим за столиком солнечным морозным утром (в Киеве еще не потеплело). Пьем Шу Пуэр и говорим.

— Ты принимаешь решение вернуться в воюющую Украину, в Украину, которая находится под обстрелами, где гибнут люди, будущее которой совершенно непонятно. Почему?

— Я решила вернуться для того, чтобы волонтерить, что-то делать руками. У меня был запас денег, который давал мне возможность себя кормить, а руки были свободны, чтобы помогать. Не жалела ни секунды. Как бы это ни звучало, но эти годы — одни из самых счастливых пока в жизни.

— Ты годы войны называешь самыми счастливыми?

— Ну, для меня да.

— Объясни, пожалуйста.

— В таком большом стрессе люди быстрее возвращаются к себе. Не знаю, как это коротко объяснить. Я была рядом с теми, с кем хотела быть в данный момент, была там, где хотела быть, и не было времени на раздумья какие-то, склоки вообще. Все, на что мы тратили время своей жизни до войны, это все ушло. Кто-то может не понять: как это — в войну чувствовать себя счастливым? А как же ты не страдаешь? Но я принимаю все, что происходит. Мне больно. Это сейчас уже и слезинку сложно выдавить, а поначалу это нужно было прямо проплакивать нон-стопом. Но мы делали все на максимум. Поэтому и самое счастливое время — делаешь, что ты можешь делать. Военных, которых отправляли на фронт, еще плохо экипировали. Нужно было нон-стопом искать броники. Мы, девочки, разобрались в брониках: сколько миллиметров должна быть защита, как она должна реагировать на пули. Это была очень быстрая и активная помощь.

В Киеве много гражданских, жилых и коммерческих объектов, поврежденных прилетами. Начать бизнес в мирное время — это риск. Открыть свое дело во время войны — риск удвоенный.

— Я понимаю, что даже внутри ненормальной ситуации хочется создать какую-то нормальность. Как ты принимала решение вложить деньги в чайную? 

— У меня вопрос тогда: что такое нормальная ситуация? Это жизнь, я ее воспринимаю как есть. В ней всегда были войны, болезни, эпидемии, природные катаклизмы. К сожалению, так устроен мир. Я могу выбрать быть жертвой, я могу выбрать быть спасателем нон-стопом, и я могу выбрать жить. Я выбрала принимать все как есть и делать то, что могу, с сегодняшнего дня. Для меня это место наполнено любовью. Когда я себе задавала вопрос, что я могу сделать, чтобы война остановилась, у меня был единственный ответ — создавать больше любви. Поэтому план масштабирования чайной — это план масштабирования любви.

Не знаю, как у нее это выходит, но даже о России она говорит с любовью и даже нежностью.

— Мне жалко россиян. Хоть у нас и умирает много людей, жить мертвыми, как по мне, значительно тяжелее. Не иметь ни воли, ни своей жизни, ничего. То, что происходит, то, как подавляют вообще все человеческое в России, — это больно. Я понимаю, что лечить это очень-очень долгое время придется. Для меня Беларусь, Россия и Украина — это все какой-то тотальный пиздец.

— Ненавидишь ли ты Владимира Путина?

— Мне бы не хотелось придавать ему такого большого значения. Путин как одна из систем, которая творит зло, мне неинтересна. Но если говорить про ненависть, в какой-то момент я осознала, что это тупик. Если будет ненависть на ненависть, зло на зло, мы будем буксовать и стоять на месте. Мне это неинтересно. Ненавидеть я не выбираю. Чем больше мы будем усиливать его ненавистью, тем больше он будет творить зла.

— Значит, не ненавидишь?

— Наше сосредоточение на ненависти к русскому, на ненависти к Путину или еще кому-то отключает нас от того, кто мы на самом деле есть. В моем окружении погиб не один друг-военный. Это даже обсуждать не стоит — и так понятно, что каждый украинец в одном рукопожатии проживает. Кто остался без дома, кто без квартиры, кто без очень близких людей. Украинцы поразили полмира лучшими проявлениями того, как нация может объединиться, помогать, быть счастливыми в это время. Мне бы хотелось убрать фокус с ненависти.

От разных собеседников в Киеве я слышал разные мнения о том, когда может закончиться эта война. Одни считают, что не скоро. Другие думают, что переговоры в треугольнике Киев-Москва-Вашингтон могут в этом году завершиться. Аналитики постоянно гадают, кто хитрее и у кого больше ходов и запас прочности — у Путина или у Зеленского? Может, у Трампа? Я думаю, что у Ксении и Натальи.