Проверено на себе. Как устроена мобилизация в ВСУ

«Так, записываемся ручкой в список на бетонном блоке! Отдельно пишемся на ВЛК и в 66-й кабинет!» — под ногами чавкает мокрый снег, ты натыкаешься на собранных, сконцентрированных на успехе женщин, которые пришли в промозглый холод в пять утра (к окончанию комендантского часа), ведут бумажный учет всех пришедших и во что бы то ни стало хотят именно сегодня попасть в ТЦК, ты тихо вянешь среди них: ты просто не выглядишь конкурентоспособным в этой очереди, ты — ленивец, ты пришел в девять!

В первый раз примерно в середине февраля прошлого года я посмотрел на огромную очередь в ТЦК моего Дарницкого района Киева и тихо пошел домой — собирать силы, решимость и информацию для второй попытки.

ТЦК — это территориальный центр комплектования и социальной поддержки, промежуточный вариант реформы советских военкоматов. ВЛК — это украинская аббревиатура военно-врачебной комиссии, которая определяет степень годности к службе в армии в военное время. В 66-м кабинете в нашем ТЦК выдают справки об отсрочке — их показывают патрулям возле метро, еще они иногда нужны, например, для пересечения границы.

Женщины заправляли в очередях не простые, а чаще всего из больниц — медицинским работникам, от медсестры до врача, нельзя работать без постановки на учет в ТЦК. Медики все военнообязанные: как мужчины, так и женщины. Для них постановка на учет — это первое требование любого отдела кадров при приеме на работу. Впрочем, это касается практически всех, кто работает официально. 

Постановка на воинский учет заняла у меня почти год, который я прожил внутри украинской мобилизации. За это время очереди многократно видоизменились, и сейчас большинство в толпе под ТЦК имеют регистрацию в электронной очереди на определенное время, есть отдельная очередь на ВЛК и еще одна с бумажкой с фамилиями — в кабинет, в котором выдают справки об отсрочке. Главное впечатление от работы ТЦК и ВЛК — они работают плохо, но их реформированием постоянно занимаются, ситуация вокруг бывших военкоматов меняется буквально каждые три месяца.

От добровольчества до бусификации

Всем понятный смысл в системе отношений государства и потенциальных призывников был в первые месяцы войны — после полномасштабного вторжения России. ТЦК изощренно отбивались от необученных добровольцев, автоматы раздавали на улицах в Киеве всем, кто сдавал в тероборону паспортные данные; те, кто не смог получить автомат, стояли в очереди за лопатами — на улицах как грибы росли баррикады. В те дни я говорил с тремя молодыми парнями на Дарницком мосту — их не взяли в тероборону, и они приезжали на блокпост возле Днепра копать и носить мешки с песком для укреплений просто как добровольные помощники.

К 2023 году поток добровольцев поредел, пришло время нового, более строгого закона о мобилизации, о котором заговорили в Верховной раде. Украинские политики всегда думают о грядущих выборах, поэтому споры о новом мобилизационном законе затянулись. В итоге он вступил в силу только 18 мая 2024 года. Все миллионы военнообязанных должны были обновить свои данные в ТЦК или встать на учет в течение двух месяцев.

Еще до закона, а тем более после, набрал силу процесс, который украинцы назвали «бусификацией» (от «бусик», микроавтобус) — это когда совместные патрули полиции и представителей ТЦК на микроавтобусах проверяют документы у относительно молодых мужчин и тем, кто не состоит на учете, дают повестки на «уточнение данных». Это уточнение для самой нужной категории от 25 до 45 лет обычно заканчивалось отправкой в учебные центры, а потом в боевые части.

Двое моих товарищей были бусифицированы и сейчас честно служат. Но осадок остался.

«Знаешь, я всегда знал, что, если меня призовут, я пойду в армию и по ходу эвакуации из Луганской области я четыре раза пересекался с ТЦК, становился на учет в Днепре, меня проверяли патрули, один раз привезли в ТЦК с торгового центра и потом, как не имеющего боевого опыта, меня вдруг отпустили, — рассказывал мне один из них. — А потом в Житомире утром я выгуливал собаку и в шесть утра к нам подъехал патруль. ВЛК мы прошли за час — безо всякого интереса к нашему реальному здоровью, но пару дней на решение житейских вопросов мне потом все же дали. Сейчас я морской пехотинец; я не выбирал бригаду, пошел туда, куда послали. Рядом со мной есть мужик, который готовился служить, сложил заранее вещи и вдруг попал под бусификацию — и все его собранное имущество осталось дома, за сутки все провернули, и он в часть попал, уже одетый в форму. Он обижен на это, но служит хорошо».

Основание для вручения повестки — отсутствие у тебя военного билета или электронного приложения «Резерв+» в телефоне, где отражено, что ты вовремя обновил свои данные в ТЦК, встал на учет, может, еще дополнительно имеешь бронирование или отсрочку.

Те, кто не имеет документов или сознательно не становится на учет, превращаются в изгоев — стараются не выходить лишний раз на улицу, чтобы не нарваться на патруль. Часть таких людей становятся полными «ухилянтами» — уходят «через Тису» за границу.  

У меня есть знакомые, которые бежали за границу или прячутся дома. 

Так, тренер моих дочерей по плаванию Антон бежал через горы «в Америку» и теперь периодически звонит коллегам-тренерам нашего бассейна. «Он говорит, они перед границей в палатке ночевали и на них сверху вышли пограничники — Антон впервые в жизни искренне молился и поверил в Бога, потому что их не заметили», — говорит мне мой тренер Мария. Еще Антон рассказал ей, что его друг, актер кордебалета, бежавший во время гастролей, сейчас в США нелегально по 12 часов в день работает на стройке за 15 долларов в час. Сам Антон в США не полетел, поехал к тетушке в Германию и прислал коллегам в бассейне видео со своей первой работы в Мюнхене — там он сортирует овощи в супермаркете. Очень надеется на Трампа, что «все это закончится» и он сможет вернуться домой, к любимой работе учителя в элитной киевской гимназии и тренера в нашем простом школьном бассейне.

Мой старый знакомый Андрей, очень крутой дизайнер, работает на удаленке и несказанно удивил меня тем, что отказался бронироваться на своем предприятии. В Украине бронируют или дают отсрочку на время действия военного положения — поэтому каждый раз, когда оно продлевается (сейчас — до 9 мая), почти миллион людей бросаются восстанавливать свои отсрочки. Правда, теперь это можно сделать удаленно. Премьер-министр Украины Денис Шмыгаль недавно назвал в парламенте число забронированных в стране — до 950 тыс. человек.

Так вот, Андрей боится становиться на учет в принципе, что необходимо для бронирования. Живет по принципу «коготок увяз — всей птичке пропасть». Он за Украину, бежал с оккупированной территории еще в 2014 году, ненавидит Путина, но боится ТЦК и службы в армии. «Семья держится только на моей зарплате, мы переселенцы. Жилья нет, и аренду платить нужно каждый месяц — на какие деньги будут жить жена с ребенком, если меня заберут в армию?» — спрашивает меня он. Его зарплата — примерно 45 тыс. гривен (около 1000 евро), солдат в тылу получает примерно 25 тыс., выполняющий БР (боевое распоряжение; это может быть, например, боец мобильной группы ПВО, стреляющий из пулемета по «шахедам») — 50 тыс., воюющий в первой линии — 120 тыс.

Андрей два года практически не выходит на улицу; продукты закупает жена, она же решает бытовые вопросы. 

Но и преувеличивать не стоит. Львиную долю роликов о «зверствах ТЦК» делает российская пропаганда — это часть гибридной войны. Украинский Центр стратегических коммуникаций и информационной безопасности разоблачил немало таких фейков.

Я сам регулярно делал из Киева броски на машине — в Одессу, Николаев, Харьков, но чаще всего домой, в Донецкую область, в Краматорск, — и ни разу у меня не проверили военный билет. Говорят, в направлении в тыл, на запад, эти проверки на дорогах случаются чаще. 

В Киеве я регулярно вижу патрули полиции и ТЦК, они обычно возле входа в метро и на людных перекрестках, но меня ни разу за эти годы не остановили — видимо, седая борода служит пропуском. Главный возраст, который тянет на себе войну в пехоте, — это все же украинские мужчины 25–49 лет. И женщины, кстати, тоже.

«В моей бригаде в каждой роте 12–15 женщин, не в тыловых службах, а стрелки, пулеметчицы. На полигоне видел другие роты из других частей — везде мелькают девушки в строю, где-то процентов 10 в боевых подразделениях присутствуют. В службах поддержки, в тылу — и все 30% женщин будет» — рассказывает ветеран одной из киевских бригад теробороны Евгений Шибалов.

Переплетение очередей

Я служил срочную в стройбате, а потом в мединституте в начале 1990-х не пошел на военную кафедру — как дембелю, мне смешно было смотреть на тамошних военных. С воинского учета меня сняли еще в 2010 году в Донецке, о чем осталась отметка в военном билете и больше ничего — все дела сгинули в оккупированном городе. Но сейчас в Украине мужчина 18–60 лет не может нормально жить без документа о воинском учете. Кроме того, он не может начиная с 2023 года выехать из страны без ведома ТЦК, а мне нужно ездить по работе — вот и я пошел становиться на учет, вместе с миллионами государственных служащих, рабочих оборонных предприятий, медиков и просто ответственных мужчин. В толпу, переплетение безумных очередей и непроработанных административных цепочек.

Шоком стало то, что мой советский военный билет, который я держал как сувенир, с моим фото в 17 лет, оказался действующим. Взамен его никто не выдает никакого нового украинского документа.

«Так, сколько смотрю документов с Луганска и Донецка — а я 30 лет работаю, — столько убеждаюсь, что это всегда были отдельные территории с бардаком в делопроизводстве!» — сразу сообщила мне сотрудница ТЦК. В моем «военнике» действительно был указан неправильный город рождения и были помарки. «И вообще, что за фигня?! Как вы могли стать младшим сержантом в 1989 году, если советской армии на тот момент уже не было?» Я не смог ее убедить в том, что СССР распался только через два года. Снятие с воинского учета она проигнорировала — документы из Донецка затребовать невозможно. И меня направили на ВЛК. 

В моем Дарницком районе — кочующая комиссия: она может работать в двух поликлиниках или в помещении ТЦК, как повезет. Можно прийти к пяти утра, а в девять выяснить, что комиссия сегодня тут работать не будет.

В районной поликлинике под врачебную комиссию отвели часть третьего этажа — очередь наверх плотно занимала лестницу с первого этажа по третий. Арифметика была проста — ВЛК могла пропустить через себя из очереди 80 человек в день, плюс вне очереди шли мобилизованные, контрактники-добровольцы и юноши, поступавшие на военные факультеты университетов, — этих категорий набиралось каждый день около 60 человек.

В одной из очередей я разговорился с таким добровольцем. Немолодой мужик, воевал еще во времена АТО, получил кроме ранения диабет — и шел на новый контракт. «Я, выходит, инвалид войны, у меня столько прав, что на работу никто не берет, даже охранником — меня ж нельзя уволить! — с улыбкой объяснил он. — В бригаде раньше я возил БК [боекомплект] к позициям, там получил осколок, а теперь в родной бригаде буду просто водителем грузовика в тылу, я обо всем со своим бывшим командиром договорился — хорошее дело».

Обычные люди, чтобы подтвердить свою бронь, приходили к пяти утра и становились в очередь в регистратуру. Она открывалась в девять, пропускала дневную норму — первые 80 — и закрывалась в двенадцать. Опытные соискатели обходили все кабинеты специалистов и записывались в бумажных списках на дверях — рассказывали про счастливчиков, что умудрялись прорваться через всех врачей за две недели, и про неудачников, что два месяца не могли попасть ни к одному хирургу. Я как-то встретил коллегу-журналиста, который спокойно и методично проходил ВЛК уже семь месяцев — ходил на все обследования, стоял во всех очередях… 

Но я справился за месяц. У меня частично атрофирована кисть левой руки, последствие детской травмы. Когда выяснилось, что нужно сделать исследование (электромиографию), а очередь на него в институте нейрохирургии — несколько недель, я сломался и за полторы тысячи гривен, официально заплаченных в кассу, сделал исследование в тот же день. Сдал документы и стал ждать решения.

Ждал я четыре месяца. Летом мне позвонили из ВЛК и сообщили, что мое дело у них, вердикт о негодности не утвержден, мне надо пройти комиссию заново.

Свой отказ я рассмотрел потом у невропатолога — уже новый молодой парень в майке и шортах заливисто ржал над моими документами. Я посмотрел на документ об отказе, там было два пункта: во-первых, неправильно поставлены знаки препинания в заключении, во-вторых, заключение не соответствует пункту 75а соответствующего приказа. Я врач и быстро ознакомился с пунктом 75а — там было отсутствие одного или двух глаз, отсутствие слуха вследствие тяжелой контузии и последствия закрытой черепно-мозговой травмы. А у меня — повреждение локтевого нерва, действительно, смешно.

Так я попал на ВЛК второй раз, в августе. На каждой ВЛК из 80 человек обязательно было двое-трое, которых сопровождали мамы или жены. Обязательно было пару человек, которые изображали недомогание. Например, надевали поверх одежды корсет для позвоночника, приносили с собой палки и начинали хромать перед кабинетами или начинали натужно кашлять или рассказывать о болезнях каждому специалисту. Это бессмысленно: на ВЛК никто не изучает жалобы и симптомы — все смотрят исключительно на копившиеся годами медицинские документы, желательно государственных клиник. На слова уставшие врачи просто не реагируют, как на посторонний шум.

Глава районной комиссии отказалась принимать решение — и выписала мне путевку на столичный уровень. Так я попал в киевскую городскую ВЛК. Там оказалось всё четко — длинный ряд смежных комнат с врачами, все быстро, дотошно, проходишь комиссию всего за один день. После этого твое дело ложится в огромные бумажные баррикады таких же дел, и месяца полтора-два идет обработка этого огромного бумажного завала. Меня опять хотели признать негодным. Начальник комиссии объяснил: «Поймите, коллега, там, вверху, сидят уставшие военные и у них алгоритм: при вердикте “не годен” должна быть обязательно хотя бы одна госпитализация. Полежите день в больнице».

Я полежал, и через пару месяцев меня неожиданно признали годным «к службе в тыловых частях, ТЦК и преподаванию в военных университетах».

На все это, как я уже говорил, ушел почти год.

Мобилизация здорового человека

«Ты понимаешь, пилоты БПЛА почему-то должны на полосе препятствий в бронежилете и полной снаряге, с автоматом, прыгать с двух метров, два специалиста остродефицитных вместо нашей роты прямо с КМБ [курс молодого бойца] поехали с полигона в госпиталь с коленями», — рассказывал мне недавно командир роты БПЛА Волынской бригады теробороны про обязательный месячный КМБ, куда отправили двух рекрутированных в роту специалистов. 

В этой роте служит бусифицированный в Ужгороде компьютерщик. «Его в Ужгороде взяли и к нам отправили — у него из гражданской одежды только шорты и футболка были, в чем взяли. Мы его одели и отправили на три дня в отпуск, он все свои дела решил, вещи собрал, жену привез сюда, квартиру снял и отлично служит», — рассказывал мне командир. 

Их тылом был вполне цивильный город Шостка, линией соприкосновения — государственная граница с Брянской областью, и часть групп работала в тот момент в Курской области. Подобные части крайне технологичны: ситуационные комнаты, где одновременно получают видео с десятков разведывательных «самолетов» и результаты атак разбросанных групп пилотов, огромные экраны, компьютеры, мастерские, где доводят до ума всю поступающую технику — от FPV-дронов до дронов-бомбардировщиков. Инженеры здесь в чести, не глядя на возраст и состояние коленей, лишь бы понимали в своем деле.

Такие части ищут себе людей по всей стране с помощью рекрутинга, конкурируют друг с другом за настоящих спецов, обеспечивают условия. Отдельно ищут людей лучшие бригады — в нашем районном ТЦК я видел отдельные столы рекрутеров с представителями 3-й штурмовой бригады и 12-й бригады специального назначения «Азов», сейчас там на всю стену плакат сил территориальной обороны с телефонами рекрутинговых центров киевских бригад.  

Сколько мужчин и женщин мобилизовано в ВСУ после того, как вступил в силу новый закон о мобилизации, является государственной тайной. Но какие-то цифры появляются: так, прошлым летом The New York Times сообщала, что в месяц украинская армия пополняется на 30 тыс. человек. Эти цифры актуальны и в феврале 2025 года — совсем недавно занявшая новую должность уполномоченного президента Украины по защите прав военнослужащих Ольга Решетилова, сообщая о своем посещении городского сборного пункта в Киеве, рассказала, что сейчас ряды армии тоже пополняет примерно одна тысяча человек в день. А уполномоченный Минобороны Алексей Бежевец осенью упоминал, что примерно 6500 человек в месяц — это добровольцы, прошедшие через систему рекрутинга. 

Это два пути украинской мобилизации. Один — через повестку и попадание в итоге, после случайно выбранной учебки, куда Бог пошлет. И второй — подготовленный уход в армию через рекрутинг: в знакомую часть, к известному тебе командиру, после собеседования на конкретную позицию, с гарантией подготовки на полигонах, которую три месяца будут проводить инструктора твоей будущей бригады. Лучшие бригады активно рекламируют себя и работают над качественным пополнением, самая крутая реклама была у 3-й штурмовой, их последняя серия была сделана в стиле пин-ап с девушками-моделями рядом с бойцами со слоганом «Я люблю Третью штурмовую!».

Сейчас, в марте 2025-го, везде реклама бригады «Азов» — она на контрасте, вовсе без красивых картинок: на желтом фоне напечатана фраза «Неважно, какое фото будет на этом плакате, важно твое решение» — и логотип бригады с адресом ее сайта. Тот, кто хочет попасть в «Азов», найдет нужные телефоны сам. Я общался в феврале с начальником штаба «Азова» Богданом Кротевичем, Тавром, и он сообщил, что в прошлом году бригада привлекла 2500 добровольцев. Нужно понимать, что стандартная украинская новая бригада имеет штат в 3000 человек, старые заслуженные бригады имеют какой угодно штат — сколько привлекут людей.

Это работает. Чтобы не попасть абы куда, люди готовят себя к службе, проходят, к примеру, курсы операторов беспилотников и с официальным сертификатом идут к друзьям, в какую-нибудь отдельную роту или батальон новых Сил беспилотных систем.

Рекрутироваться можно во все Силы обороны, включая ВСУ, Нацгвардию, СБУ, Государственную пограничную службу или вообще в одну из авиационных бригад — они базируются на тыловых аэродромах, и, кроме летчиков, им нужны бухгалтеры, повара, механики и даже сотрудники пресс-службы. Реформы мобилизации идут на ходу и новое сейчас — это рекрутинг в бригады, минуя ТЦК с его бестолковщиной и очередями. Так исключается риск попадания после рекрутинга не в «свою» бригаду.

Для молодежи появились дополнительные стимулы: 18–25-летним к контракту на год прилагается льготный кредит на жилье, дополнительная денежная выплата в 1 млн гривен и хорошее место службы. Молодые, свежие бойцы после учебных центров будут поступать только в шесть заслуженных общевойсковых бригад ВСУ: это 72-я механизированная «Черных запорожцев», 95-я десантно-штурмовая, 38-я отдельная бригада морской пехоты, 10-я горно-штурмовая «Эдельвейс», и 28-я и 92-я имени кошевого атамана Ивана Сирка механизированные бригады. Это все опытные бригады с устоявшимся костяком боевых офицеров и в связи с этим — с гораздо меньшим уровнем потерь.

Поговаривают, что контракты со сроками службы и поощрениями будут вводить вообще для всех новых мобилизованных. Одно время в парламенте даже говорили о роспуске системы ТЦК и переходе комплектования армии полностью на рекрутинг, но эти разговоры пока так и остались разговорами. Людей по-прежнему зовут в армию повестками. 

Понятно, что лучше служат не те, кого отловили, а те, кто собирается дальше жить в своей стране. И не готовы переходить на нелегальное положение и прятаться.