В конце января и начале февраля по всей России прошли крупные митинги в поддержку политика Алексея Навального. После возвращения Навального в Россию суд изменил ему условный срок по «делу „Ив Роше“» на реальный. По данным ОВД-Инфо, на трех митингах, которые прошли по всей стране, были задержаны более 10 тысяч человек (1, 2, 3), как минимум 745 из них суды отправили отбывать административные аресты в спецприемники и Центры временного содержания иностранных граждан (ЦВСИГ). 

Многим из задержанных, даже взрослым, помогали родители — они ждали у ОВД, искали адвокатов, приезжали в суды и стояли в очередях с передачами. «Важные истории» поговорили с родителями задержанных второго февраля протестующих, придерживающимися разных политических взглядов, и узнали, что они думают о задержании своих детей, об их политических взглядах и о будущем протеста в России.

«Надо заставлять себя возвращаться к нормальной жизни. Но как, когда ребенок сидит в камере?»

Вероника, 50 лет. Мама Бори, 26 лет и свекровь Ани, 20 лет

Моего сына и его жену задержали в Дмитровском переулке [в Москве]. Я и сама хотела пойти на этот митинг. Пока собиралась, смотрела трансляцию «Дождя». Уже была готова выходить, когда начали показывать жесткое задержание. Я сразу узнала Борю и Аню. Тут же сын написал: «Нас приняли». Конечно, я была в шоке. Я была готова, что он пойдет. Он говорил, что собираются десять человек от его факультета. Но я не думала, что и Аня тоже. Ей двадцать лет, она умница, очень хорошо учится, такой домашний ребенок. Но при этом очень принципиальная, имеет свою гражданскую позицию. 

«Это советская ментальность: „государство лучше знает, что тебе надо“. Это всё в нас въелось. Я с трудом отдираю от себя эти паттерны. Мне нравится поколение моих детей, потому что оно свободно от страха, зашоренности».
Вероника, мать Бори и свекровь Ани

Ребята оказались в разных автозаках. Связь с Анютой быстро прервалась, мы не понимали, куда ее везут. Потом мы ее узнали на фотографиях [которые публиковали задержанные вместе с ней журналистки], так и нашли. Бориса отвезли в ОВД, где он переночевал. Утром был суд, который назначил штраф. Борю отпустили, а Аня по-прежнему не выходила на связь. 

Утром мне «ВКонтакте» стал писать какой-то мужчина, на аватарке он был в шортах и шлепанцах: «Я в Орехово-Борисово, очень боюсь, я никогда больше такое не буду делать». Я сначала не поняла, кто это пишет. Оказалось, что Аня: она в суде попросила телефон у случайного посетителя, который пришел оплатить штраф, и написала мне с его аккаунта. Я постаралась, как могла, поддержать, помочь советами.

Все первые сутки я стучалась в правозащитные организации, анкеты заполняла. Параллельно моя дочь нашла адвоката, который очень быстро включился. В пятницу [5 февраля] была апелляция в Мосгорсуде, но досрочно Аню не освободили. Все это время вся семья живет новостями из Сахарово. Я живу в Санкт-Петербурге, но приехала в Москву, потому что хочется быть рядом, помогать. Работать я все равно не могла. Послушала психологов, которые говорят, что надо заставлять себя возвращаться к нормальной жизни. Но как, когда ребенок сидит в камере? Сейчас мы варим борщ, потому что она его очень любит. В 00:30 ее должны выпустить, заканчивается срок ареста (Разговор записан в воскресенье, 7 февраля, Аню в ту ночь действительно отпустили.Прим. ред.). 

Сложнее всего объяснить произошедшее родителям Ани. Они из Тюмени, замечательные люди, коренные сибиряки. Но очень традиционных взглядов. Ее мама никак не может понять, почему Боре одно наказание — штраф, а Ане другое — арест: «Что она такого сделала, почему больше провинилась, почему Боря ее не защитил?» Я ей говорю, что не надо искать логику, что это рулетка: кому-то «прилетело», а кому-то повезло. Она спрашивает: «У меня дочка-революционерка, что ли?» «Да, в лучших традициях русской интеллигенции», — отвечаю. Анин папа тоже не понимает: «Я ведь ей говорил: не высовывайся, не ходите на митинги». Ему очень трудно объяснить, что она уже взрослая, что она имеет право на свою гражданскую позицию. 

Это популярная среди моих ровесников позиция — выученная беспомощность. Кто у власти, тот всегда прав. Я и в себе это часто вижу. Это советская ментальность: «государство лучше знает, что тебе надо, государство обеспечит». Это всё в нас въелось. Я с трудом отдираю от себя эти паттерны, в том числе благодаря своим детям. Мне нравится поколение моих детей, потому что оно свободно от страха, зашоренности. Помогает и то, что у меня свой бизнес. Когда-то я поняла, что не обязательно терпеть начальника-самодура, можно работать на себя. А у Ани папа работает в системе, в госструктурах. Это совсем другое мышление. 

Мне 50 лет, и я, конечно, помню, что происходило в 1990-е и как тяжело было жить. Но я и тогда участвовала в политической жизни, ходила на митинги. Я не жалею. Если бы не было перестройки, а потом 1990-х, мы бы не узнали, что такое свобода. Это процесс, который продолжается. Невозможно быстро развернуть такую махину, как Россия. Единственное, что мы можем, — своим участием как-то его ускорить, чтобы и нам довелось пожить в демократической стране.

Я не всегда придерживалась таких взглядов. Поначалу я лояльно относилась к Путину, была не особо политизирована. Все изменилось в 2008 году. Мой второй муж — грузин, мы поженились за год до начала войны (имеется в виду вооруженный конфликт в Южной Осетии в августе 2008 года, в результате которого Россия признала Абхазию и Южную Осетию как независимые государства, что привело к разрыву дипломатических отношений с Грузией.Прим. ред.). И тогда я впервые поняла, что такое информационная война. У нас по телевизору говорили, что происходит геноцид осетин, грузины — националисты, фашисты. Но я своими глазами видела, что на самом деле происходит: мы находились во время войны в Тбилиси, и нам знакомые журналисты с телевидения давали смотреть документальные материалы, отснятые на местах боевых действий. То, что показывали у нас, в России, по телевидению, очень часто было искусной фальсификацией, монтажом.  

Мой первый муж был украинцем, поэтому украинские события (революцию и смену власти в стране в 2014 году.Прим. ред.) я тоже переживала очень лично. У нас там много родственников, и я знала, что всё не так, как рассказывают по телевизору. Украинскую повестку мы обсуждаем с мужем дочери, он украинский политолог, работает в [немецкой телерадиокомпании] Deutsche Welle. У нас есть общий чат, мы очень дружная семья, поддерживающая. В этом чате мы часто обсуждаем политические вопросы, спорим. У нас всех есть разные сомнения в отношении Алексея Навального, но мы часто смотрим его канал и другие, независимые от государственных СМИ. Мы все убеждены, что нельзя терпеть беззаконие и насилие над гражданскими свободами.

Сын сказал, что он пойдет на следующий митинг, потому что еще больше обозлился на ситуацию. Мне, конечно, очень страшно: у него шестой курс, он может сделать научную карьеру, уехать за границу. За Анюту я тоже сильно переживаю, не хочу, чтобы все повторилось. Но, конечно, запретить ничего не могу. Я ведь сама Борю таким воспитала. Происходящее сейчас у нас ассоциируется с кафкианским «Процессом», антиутопиями Джорджа Оруэлла, Евгения Замятина, Олдоса Хаксли. Мой отец был шестидесятником, очень либеральным и образованным человеком, и его ценности передались и детям.

«Она сказала: „Мам, мы просто здесь решили, что это пионерский лагерь“»

Эльвира, 54 года. Мама Сони, 26 лет

Вообще я отслеживаю всё это [новости о задержаниях]. Когда был призыв выйти на Манежную площадь после приговора Алексею Навальному, моя дочь уехала якобы встречаться с подружкой, но, зная ее взгляды, я поняла, что мне нужно следить пристальнее. Я в это время сидела дома, периодически с ней списывалась. Она мне говорила, что всё нормально, и тут я увидела в одном из телеграм-каналов ее фотографию в автозаке. 

Я написала ей, спросила: «Соня, что мне нужно делать?» Она сказала: «Мама, не переживай, я уже позвонила в правозащитные организации», — какие-то она знает, она подкованная девочка. Потом она мне написала, что их везут в Марьино, а Марьино — это наш район. Я начала обзванивать все марьинские ОВД, но мне сказали, что к ним вообще никого не привозят, и потом я узнала, что они в ОВД «Орехово-Борисово Северное».

Я поехала туда, [у ОВД] стоял адвокат, мы пытались узнать, там ли она. Мы там простояли-просидели в машине где-то часов до пяти [утра], часам к четырем или пяти вышла сотрудница этого ОВД и сказала, что их выпускать не будут. А почему, собственно, мы стояли? Потому что дежурный на проходной сказал, что их через три часа выпустят. Ну а потом нам эта сотрудница великодушно объяснила всё, сказала, что их повезут завтра в Нагатинский суд и будут судить «как политических» — это буквально ее слова.

Колонна протестующих 2 февраля на Большой Дмитровке и в Петровском переулке
Видео: Катя Аренина

У меня есть еще младшая дочь, студентка, мы скооперировались с ней и приехали к суду. Соня, конечно, молодец: она вытребовала телефон — не знаю, как у нее это получилось, — поэтому мы с ней поддерживали связь буквально до того момента, когда она приехала в Сахарово. На суде мы с ней поговорили: она выглянула в окно, мы помахали друг другу. Она сказала, что всем дают не штрафы, а аресты — по пять суток каждому. Она шла последней, потому что пыталась как-то это всё опротестовать и искала там адвоката. Но ей все равно влепили пять суток. Где-то в 16–17 часов ей вынесли приговор, и только в семь утра следующего дня она написала, что их оформляют в [Центре временного содержания иностранных граждан (ЦВСИГ) в деревне] Сахарово. 

Уже из Сахарова она звонила по какому-то скрипучему телефону, по 15 минут в день ей давали. Она говорила, что всё нормально, но, может быть, конечно, это чтобы родителей утешить. Она сказала: «Мам, мы просто здесь решили, что это пионерский лагерь». 

В тот день, когда ее оформили, [другая] дочь поехала с передачей. Она написала мне, что она в очереди 93-я — и еще ни у кого ничего не принимают. Это было примерно в 11 утра. Она в тот день отдала все сумки кому-то из очереди, Соня их получила только через день. 

У меня такого опыта [с задержаниями и передачами] не было, но был опыт у однокурсников моей дочери по «Вышке» (Высшей школе экономики): ее друга задерживали на акции протеста года два или три назад. Его тогда посадили на 15 суток, и такая же галиматья была, потрясением все это не стало. Единственное — вот это отношение [сотрудников полиции], даже в этом ОВД: там просто никто [с нами] не разговаривал, все рычали. Я заметила, они даже в глаза не смотрят, когда им вопрос задаешь. Такое отношение, конечно, было для меня шоком. Я считаю, раз вы задержали человека, значит, должна быть какая-то система отслеживания: и не в ОВД-Инфо, общественной организации, а в МВД — чтобы там были списки, чтобы мы знали, где кто. В чате [автозака] я видела, что очень многие там искали друг друга и долго не могли найти. Слава богу, я с самого начала знала, где моя дочь. 

«Я не то чтобы поддерживаю Навального — сейчас так не модно, требуют определить свою позицию. Но то, что он делает, — подвиг. Это очень смело».
Эльвира, мама Сони

Меня ситуация огорчает и тревожит. Это все, конечно, должно предаваться огласке. Почему, собственно, Сахарово [начали обсуждать]? Всем было понятно, что там ужасные условия, но никто на это не обращал внимания. Я сегодня утром ехала на работу и в машине включила «Эхо Москвы». Там журналист сказал, что сейчас начнется передача, но перед этим они должны сказать, что солидарны с главредом «Медиазоны» Сергеем Смирновым [который тоже находится в ЦВСИГе в Сахарове] и требуют его освобождения. Простите, но как же другие задержанные? Они же тоже задержаны невинно. Когда жизнь каждого будет иметь значение, а не только медийных личностей, тогда, я думаю, людей, которые выходят на протесты, будет гораздо больше, потому что они будут знать, что они защищены. 

Вы знаете, я не то чтобы поддерживаю Навального — сейчас так не модно, требуют определить свою позицию. Но то, что он делает, — подвиг. Это очень смело. И я изначально всегда следила за ним. Мы в семье все либеральных взглядов. У меня две дочери, они ходят на акции, и, конечно, я переживаю. Но они уже взрослые, состоявшиеся люди, совершеннолетние, и это их решение, их позиция. Я могу только молиться за них. 

«Он разговаривает со мной лозунгами»

Георгий, 48 лет. Отец Саши, 19 лет

О том, что Сашу задержали, мне сообщила его мама. Мы сейчас не живем вместе, общаемся все дружно, но я живу отдельно. Конечно, я затревожился, это же мой ребенок. Но не более того. Я считаю, что все должны знать последствия, которые могут быть в результате их действий. Я заранее с ним разговаривал, сказал, что последствия могут быть какие угодно. Я ему сказал: «Тебе голову могут пробить, из института могут [отчислить], все что угодно может произойти». А он мне: «Пап, я себе отдаю отчет, я все прекрасно понимаю». 

У нас с ним совершенно противоположные позиции о политической ситуации. С его точки зрения Путин — вор, а многие люди живут за чертой бедности. Непонятно только, почему эти люди не идут на митинги, а дети туда идут. У меня к этому очень простое отношение: я считаю, что в 19–20 лет у людей нет достаточных знаний, чтобы заниматься политикой. Это дети, которые только-только вступили во взрослую жизнь. Какая, я извиняюсь, нахрен политика? 

Фото: Владимир Смирнов / ТАСС

Если война, все понятно: тебе дали в руки автомат и ты идешь, там — враг, который хочет твою маму убить и родину захватить. А политика — это удел взрослых. Надо учиться, заканчивать институты, начинать с себя. Хочешь изменить этот мир — создай семью, роди ребенка, сделай, чтобы этот ребенок был лучше тебя. А потом, если ты решишь, что нужно заниматься политикой и помогать пенсионерам, — иди, помогай пенсионерам. А идти, кричать лозунги какие-то… Он разговаривает со мной лозунгами, вы понимаете? Это мой мальчик умный, который с золотой медалью закончил школу, сам поступил в университет! Ему засрали мозг за очень маленькое время, потому что этот мозг открыт для информации, потому что в этом возрасте люди — бунтари, и их легко поднять на что угодно. И я был точно такой же. В 30 лет у него чувства будут другие.

Мы с сыном тепло общаемся, но сейчас, конечно, немножко меньше. Если бы мы жили вместе, возможно, он и не пошел бы ни на какие митинги. Может быть, он по-другому бы думал, потому что отец рядом каждый день. А так откуда я знаю, что у него там происходит в голове. Он же мне не звонит, не говорит: «Папа, а вот Навальный то-то сказал, а вот то-то происходит». 

Для меня Навальный был какой-то оппозиционер, которого слушает молодежь, я же знаю о нем, он существует не первый год. А теперь у меня совершенно четкое отношение: этот человек не заслуживает ни грамма уважения, ничего, кроме презрения. Потому что мой сын, в частности, пошел на какие-то митинги, ничего не соображая и не понимая. Я считаю, что человек, который для достижения своих целей вытаскивает на улицу и кидает на баррикады детей, — негодяй, и это еще очень ласково. 

«Мы с сыном тепло общаемся, но сейчас, конечно, немножко меньше. Если бы мы жили вместе, возможно, он и не пошел бы ни на какие митинги. А так откуда я знаю, что у него там происходит в голове».
Георгий, отец Саши

Ну Навальный не пишет [посты с призывами молодежи выходить на улицы], а кто пишет? Вот эти тиктоки все, кто их заводит, откуда это берется? Не надо быть профессором, чтобы понять, что это спланированная акция, которая подготавливается профессионалами. 

Саша мне говорит: «Вы просто уже все старые, вы боитесь что-нибудь делать». А я не очень понимаю, что делать. Я его спрашиваю: «Тебе что, плохо живется?» Он мне не может ничего сказать, у него все хорошо. Он мне может сказать про бедных пенсионеров.

Пенсионеры бедные, да. Но Навальный придет — и пенсионеры богатые станут? Что, Путин ворует у них деньги, у пенсионеров? Я никогда в жизни в это не поверю, это ерунда. Конечно, я бы хотел, чтобы все жили более или менее нормально. Здесь много чего нужно исправлять, просто это по щелчку не делается, это же невозможно, чтобы вдруг все стало получаться. Не то чтобы я в защиту Путина говорю, но как может взять и стать хорошо? А с того момента, как пришел Путин, хуже не стало — становилось все время только лучше. 

В 1990-е годы я ни на какие митинги не ходил, другими вещами занимался, хотя понимал, конечно, что там происходит. Сейчас же тоже много молодых, которые не вышли на эти митинги, но в принципе разделяют это мнение: для них тоже Навальный — прекрасный человек, Путин — вор, но они по разным причинам не выходят. 

Честно говоря, не знаю [пойдет ли еще мой сын на протесты]. Надеюсь, что не пойдет. Во-первых, у него теперь какая-никакая, но судимость. Это его, может быть, остановит. Что-то он увидел, что-то для себя вынес. Вынес, может быть, еще больше ненависти к власти, потому что с ним плохо обращались. 

Конечно, в случае чего я что смогу, сделаю, если смогу, помогу. Но вы же, молодые, живете в каких-то розовых очках, многого не знаете и не понимаете. Для него этот опыт был чем-то очень жестким, а я считаю, с ним ничего жесткого фактически не произошло. Я не знаю, чего вы ждете: что вас [после задержания] в дом отдыха отвезут и будут там кормить, поить и ублажать? 

«Сама ходила и хожу на митинги. Но за детей боюсь»

Рина, 58 лет. Мама Виктора, 32 года (имя изменено по просьбе героини)

Мой старший сын Виктор — человек индифферентный, человек-работа. Про политику мы никогда особо не разговаривали, мне кажется, ему это вообще неинтересно. Но второго февраля его задержали возле здания суда. Его офис расположен рядом, в 13:15 он отправил мне фотку: переход и два «космонавта» [сотрудника ОМОН] чуть-чуть в стороне. Я ему пишу: «Будь осторожен», — потому что я в этот момент слушаю «Дождь», понимаю, что происходит. Вижу, что он это не прочитал, нет галочки. У меня охает сердце. С другой стороны — он ничего плохого ведь не делает, идет к метро. 

Узнайте больше о происходящем на улицах и в отделах полиции
Подписывайтесь на рассылку «Важных историй»

Через какое-то время мне звонит младший сын: «Виктор в [ОВД] „Лефортово“, его взяли». Я говорю: «Как?!» — «Ничего не знаю, только что позвонил друг». Я начала думать, что делать, куда ехать, я вообще ничего не понимала. Вообще я за политикой активно слежу, хожу на митинги. Я слышала, что есть такое ОВД-Инфо, даже деньги им кидала после [митинга] 23 января. Но мне 50 лет, я с ботами раньше дела не имела, хотя я человек довольно просвещенный. Кое-как разобралась, и мне подтвердили задержание. Хотелось сразу бежать туда, но я решила, что не надо суетиться. 

Через девять часов его выпустили с протоколом о том, что он участвовал в акции на 500 человек, кричал, сопротивлялся. Хотя он даже справку на работе взял, что он в 13 часов закончил работать, в 13:10 покинул здание. Это по камерам видно. А в 13:15 его хватают пятеро около метро и тащат в автозак. Я этот протокол показала всем, кому только могла. Коллегам, друзьям, соседкам даже. Им вообще за 70, они так удивились: «Да ты что, Виктора? Не может быть! Мы думали, это так далеко, а оказывается, это рядом!» Никто не говорил, что они [протестующие] сами виноваты. Только моя сестра апеллировала к тому, что им запретили туда лезть. Я сразу говорю: «Что значит запретили? У нас есть 31-я статья Конституции» (гарантирующая гражданам право мирно собираться и проводить митинги и демонстрации.Прим. ред.

Думаю, что задержание повлияло на взгляды моего старшего сына. У них есть чат с другими задержанными, они всё обсуждают. Я знаю, что он участвует. Когда у него забрали телефон, паспорт, он был в шоке, потому что он очень въедливый с правовой точки зрения. Ему важно, чтобы все было четко: остановили — предъявите документы, расскажите, за что. Но чтобы схватили и потащили! Он не мог поверить, что это возможно. 

«Думаю, задержание повлияло на взгляды моего сына. У них есть чат с другими задержанными, они всё обсуждают, он участвует. Когда у него забрали телефон, паспорт, он был в шоке, он очень въедливый с правовой точки зрения».
Рина, мать Виктора

Мои взгляды сформировались давно, с подлодки «Курск» (Подлодка «Курск» потерпела крушение в Баренцевом море 12 августа 2000 года, погиб весь ее экипаж. Действия властей и, в частности, Владимира Путина во время спасательной операции много критиковали в России и за рубежом.Прим. ред.) Я вообще родом с Севера и в 2000 году жила там, в Северодвинске. Конечно, следила за всеми этими событиями. Я помню встречу Путина с матерями погибших. Я тогда посмотрела запись и поняла: нет, это не то, не подходит. С тех пор я свою точку зрения не меняла. 

То, что происходит сейчас, мне тоже не нравится. XXI век, а мы действуем с помощью дубинок. Мы должны договариваться. Вы молодежь, вам дальше жить, надо дать вам право выбирать. Я должна выходить на улицу и радоваться, а не бояться. А у нас везде страх, все шепчутся. Боимся написать что-то. Так нельзя жить!

Когда Навального отравили, мы в семье это обсуждали. Я очень внимательно следила за этим, много думала. А вообще мы с детьми не говорим про политику. Не говорим отчасти потому, что мы уже вместе не живем. Но главное — мне очень страшно. Я сама ходила и хожу на митинги. Но за детей боюсь. Вы же понимаете, я мать. Я хотела бы, чтобы они сидели, никуда не выходили, шапочки надели, покушали — а я за них сама пойду. У меня на работе — это финансовая компания — знают о моей деятельности. Даже посмеялись, что задержали сына, а не меня: не тому прилетело.  

Дети за меня тоже боятся. Младший сын перед митингом 23-го звонит: «Мама, а ты завтра куда?» Я говорю: «Да никуда, я курьера заказала с книгами, жду». А курьер приедет только в 19 часов. Так что я на всякий случай кошке оставила побольше еды, воды — а сама туда. 

«Полицейский стал ее хватать, а я пытался дочь оттащить»

Виталий, 48 лет. Отец Аглаи, 20 лет

Нас с дочкой вместе задерживали [на митинге] в 2019 году, а в этот раз мы должны были встретиться, и меня задержали как раз в момент, когда я ей звонил. Я стоял на Тверской улице, возле Пушкинской площади, мне выкрутили руки, я даже не успел телефон положить в карман и слышал голос дочери, которая говорила: «Алло, алло, ты чего молчишь?». Ее взяли позже в другом месте. 

Это же система какая: там, как правило, какой-то автозак, какое-то отделение [действуют более мягко] — пишут статью не арестную, а другое отделение — арестную. В 2019 году мы попали в автозак с арестной статьей, нам приписали [статью] 19.3 [КоАП], сопротивление [сотрудникам полиции]. И она тогда села на десять суток а я на пять, мы сидели в соседних камерах. Второго февраля я попал в автозак, где было лояльное отношение, телефоны не отбирали. А дочка, когда ее задержали, успела мне из автозака написать, но в отделении у нее забрали телефон. То есть их автозак пошел по более жесткому сценарию. 

Мы ночевали в ОВД, потом нас повезли в суд, день в суде. Второго февраля вечером меня забрали, а третьего вечером я вышел из суда со штрафом 200 тысяч рублей. Дочка [после задержания] пропала, долго не могли найти, в каком она ОВД. Потом нашли, но в ОВД не пускали, и четвертого февраля я поехал к ней на суд. Дождался, пока ее вывели из суда в автозак, успел передачу передать, через дверь автозака мы пообщались, она рассказала, что с ней происходило. Она плакала, рассказывала, что ей угрожали сломать колени, потому что она отказывалась сдавать дактилоскопию, на нее кричали, в итоге приложили насильно руку к устройству. На ее глазах одного человека избили, другому сломали телефон. Всех заставляли разблокировать телефоны, всем угрожали. Это было в ОВД «Братеево». 

Фото: Михаил Терещенко / ТАСС

Сейчас она в [ЦВСИГе в] Егорьевске, ей дали 13 суток, рассказывать оттуда что-то в подробностях ей, видимо, неудобно. В Егорьевске для них принципиальных от спецприемника отличий нет, может быть, даже всё отличается немножко в лучшую сторону. Когда я в Москве сидел в спецприемнике, «политических», как нас называли, раскидывали по разным камерам. То есть мне приходилось сидеть с бандитом, с человеком, который бутылку водки украл или которого за пьянку в общественном месте взяли. А здесь они все вместе сидят, все хорошие ребята, хорошая атмосфера. 

Мы вместе, по сути, никогда не ходили [протестовать] — она сама приняла решение ходить. Мы раньше ходили иногда [с женой], сейчас — чаще, потому что дочь ходит. Допустим, 27 июля 2019 года, когда нас забрали, из-за чего у нас теперь повторное [нарушение], она все время лезла в первые ряды. Меня забрали, когда она пыталась отбить какого-то задержанного парня, полицейский стал ее хватать, а я пытался дочь оттащить. В итоге меня скрутили, а ее отпустили, но все равно потом взяли в тот же день. Я стараюсь присутствовать [из-за нее]. Скорее всего, и так бы ходил, но это дополнительная мотивация — что, может быть, как-то поможешь. Правда, она не хочет сейчас, чтобы я ее защищал: не говорит, где будет, старается идти с друзьями — тоже за нас переживает.

Разговоры о политике в нашей семье всегда велись, но мы старались детям говорить: есть такая позиция, а есть другая, ты думай сама. Наверное, какой-то перелом, когда она встала именно на оппозиционную сторону, произошел в 2012 году, когда осудили Pussy Riot (участниц панк-группы Pussy Riot летом 2012 года осудили на два года колонии за исполнение песни «Богородица, Путина прогони» в московском Храме Христа Спасителя.Прим. ред.), тогда везде про это писали. Она сказала, что ей очень жалко девочек: они ничего не сделали, просто песню спели, а их за это в тюрьму посадили, поэтому Путин плохой. Тогда она впервые выразила свою политическую позицию, одиннадцать лет ей было.

«Я стараюсь присутствовать из-за нее. И так бы ходил, но это дополнительная мотивация — может быть, как-то поможешь. Правда, она не хочет сейчас, чтобы я ее защищал — тоже за нас переживает».
Виталий, отец Аглаи

Я не могу сказать, что я сторонник Алексея Навального. Некоторые говорят: «вы навальнята», «за вождя своего выходите», — такие люди просто придурки. Кто-то, наверное, выходит за Навального, я же себя не причисляю ни к левым, ни к правым, ни к коммунистам, ни к навальнистам. Я выхожу за идеи, за свое мнение, за перемены, а не за Навального. Просто так получается, что Навальный становится каким-то символом этих перемен. Я считаю, что главная проблема нашей страны — коррупция, а ФБК (Фонд борьбы с коррупцией Алексея Навального.Прим. ред.) как раз пытается бороться с коррупцией.

Я впервые пошел на митинг в 2011 году, когда первый большой митинг [в Москве] был на Болотной площади, потом на проспекте Сахарова. Много их тогда было, я почти на все ходил. Тогда казалось, что можно все изменить. Сейчас мне кажется, что Москва не может ничего изменить в принципе. В 2011 году [в Москве] выходило сто с лишним тысяч человек, сейчас выходит пять-десять тысяч — и это считается уже успехом. Но все те люди, которые выходили тогда, вряд ли изменили свои политические взгляды — они просто перестали выходить. 

Москва такой город — здесь людям есть что терять. Они готовы писать посты [в соцсетях], готовы куда-то скидывать деньги, но не готовы получать дубинкой по голове, сидеть в камере, терять работу из-за митинга. Думаю, Москва ничего не может изменить. Перемены придут из регионов, и на это нужно время: пять, десять лет, может быть, двадцать. Страна пока не созрела. Надеюсь, что созреет, надеюсь на новое поколение, которому сейчас от 15 до 25 лет. У них другое мышление, более свободолюбивое. Они выросли свободными людьми, может быть, потому, что у них был интернет, такое пространство свободы.