Почему Путин и Трамп ведут себя как сумасшедшие

У Владимира Путина, говорят, в советниках — Иван Грозный, Петр Великий и Екатерина Великая, а его целью является собирание земель и противостояние Западу. Дональд Трамп борется с глубинным государством и международными организациями, которые его ограничивают, воздвигает себе золотые памятники (1, 2) и собирается поставить подпись на долларовых банкнотах, чего не делал ни один президент. Реджеп Эрдоган не прочь возродить Османскую империю, или как минимум превратить Турцию в лидера пансуннитского блока (1, 2). Откуда такая тяга к величию? Возможно, ответ стоит искать в процессах, которые запускает старение.

Начальники вдвое старше

Мировая элита стареет. США, возглавляемые 80-летним Дональдом Трампом, и Израиль под руководством 76-летнего Биньямина Нетаньяху убили верховного лидера Ирана Али Хаменеи, которому было 86. Руководство многими могущественными странами сосредоточено в руках тех, кому за семьдесят: 73-летние Си Цзиньпин и Владимир Путин, 72-летний Реджеп Эрдоган. Всем им далеко до самого пожилого руководителя — 93-летнего Поля Бийя, который правит Камеруном с 1982 года, но заметно: лидеры стран по всему миру становятся старше.

Средний президент или премьер-министр, согласно исследованию возраста глав государств и правительств с 1945 по 2023 год, в 2020-е годы немного старше 60 лет, это вдвое выше медианного возраста мирового населения — около 31 года. На июнь 2026 года медианный возраст главы страны был 63 года.

Старение политического руководства касается всех: автократий, гибридных режимов и демократий (1, 2, 3), исполнительной власти и законодательной — разрыв между ее возрастом и возрастом населения растет. Воспринимается это преимущественно как политическая проблема — исследователи изучают, почему избиратели и партийные структуры (в демократиях) или правящая верхушка (в автократиях) воспроизводят геронтократическую диспропорцию.

Что происходит с лидером — психологически, когнитивно, экзистенциально — в возрасте, когда организм по разным причинам начинает постепенно угасать, а большинство людей подводят итоги прожитой жизни? ВОЗ подчеркивает, что старение нелинейно, индивидуально и лишь приблизительно связано с числом прожитых лет. Одни и в 80 сохраняют ясность ума и гибкость, другие заметно сдают уже к 70. 

Индивидуальная вариативность после 70 максимальна. По какому пути пойдет человек, биологически не предопределено — траектория зависит от образования, интеллектуальной и физической активности, качества социальных связей, разнообразия социальных ролей, дающих востребованность и смысл, наконец, от отношения к собственному возрасту. У людей из элиты проблем с этим обычно гораздо меньше, чем у других. Тем не менее президенты и премьеры подвержены тем же психологическим изменениям, что и все.

Время на исходе

Согласно теории социо-эмоциональной селективности Лоры Карстенсен, поведение человека определяется в том числе тем, как он воспринимает время — то, сколько его осталось, влияет на приоритет целей. Когда впереди много времени, человек инвестирует в будущее — учится новому, заводит связи, готов на трудности ради отдаленной выгоды. Но когда горизонт сжимается, такие инвестиции обесцениваются: зачем сеять то, чего не пожнешь?

Для политика это означает падение мотивации к долгим структурным реформам: образование, институты, демография — всему, что дает плоды через 20–30 лет. И сдвиг к тому, что дает результат немедленно: церемонии, победы, символические жесты.

Меняется и сама мера успеха. Если в 50 политик измеряет свои достижения категориями текущей политической жизни — поддержка, рейтинги, следующий срок, то после 70 эти ориентиры отступают: встает вопрос об итоге прожитой жизни, о месте в истории. И этот итог, по логике сжатого горизонта, должен быть достигнут быстро.

По Карстенсен, пожилые люди особое значение придают эмоциям и смыслу в настоящем. Как следствие, они оставляют эмоционально проверенных близких — и отсеивают периферийные контакты. Для политика это плохо: периферийные контакты — это источники неудобной информации, эксперты, оппоненты, молодые выдвиженцы. Стареющий лидер по естественной возрастной логике сжимает окружение до старых товарищей и оказывается в информационном пузыре — не потому, что тиран, а потому, что немолод. В автократиях к тому же этот возрастной дрейф ничем не компенсируется. А с возрастом, как показали эксперименты (1, 2), внимание и память смещаются к позитивной информации, негативная отфильтровывается — мозг бережет эмоциональный баланс. У политика это превращается в систематическое предпочтение хороших новостей: докладов об успехах, лояльной аналитики и пр.

Другое изменение: по мере того как человек начинает воспринимать время как конечное, его приоритеты сдвигаются от сегодняшних достижений к более общему смыслу. При благотворном сценарии это ведет к эмоциональному равновесию, близким социальным отношениям, что выражается в передаче опыта, наставничестве, вкладе в следующее поколение. Но это возможно только там, где у пожилого человека есть для этого эмоционально значимые жизненные роли, связи, в которые можно вложиться. Власть же, особенно в авторитарном государстве, предполагает в первую очередь не передачу опыта и знаний, а, напротив, удержание и борьбу, стремление продлить себе жизнь. В результате задача передачи опыта выворачивается наизнанку, в своего рода нарциссическую экспансию: государство сливается с фигурой правителя, преемник становится немыслим, а место наследования занимает расширение — еще один срок, еще одна миссия, еще один исторический проект.

Остаться в истории

Помимо передачи себя следующему поколению, человек в позднем возрасте решает другую задачу — сохранение целостности. Как писал Эрик Эриксон, основоположник психосоциальной теории развития личности, когда человек осознает себя недалеко от смерти, перед ним появляется развилка: принять свою жизнь как единственно возможную и осмысленную, со всеми ее ошибками, либо впасть в отчаяние от ее бессмысленности и невозможности переиграть («целостность эго против отчаяния»). Такое примирение с конечностью жизни позволяет умереть, не требуя от мира компенсаций.

Психоаналитик Роберт Джей Лифтон, продолживший эту линию, описал третий путь — уклонение от самого выбора (не принять конечность, а перешагнуть ее): осознание смертности активизирует стремление к символическому бессмертию, желание продолжиться в том, что переживет тебя, — в наследии, памятниках, исторической миссии. Для обычного человека это может быть книга, сад или внуки. Для человека с неограниченной властью — война, монумент или учебники и конституция, переписанные под себя: проект вечности, избавляющий от необходимости честно оглянуться назад. Это не просто соблазнительный — единственный путь, не требующий признания ошибок, чего лидеры авторитарного склада стремятся избежать.

Современник Лифтона, Эрнест Беккер, автор понятия immortality projects («проекты бессмертия») — обычно это творчество, религия, наследие, институты, преемники, — видел в них и темную сторону. Самые кровавые предприятия истории — войны, империи, культы — это тоже чьи-то проекты бессмертия, только реализуемые ценой чужих жизней. Разница между садовником и диктатором не в психологии — она у них одна, а в ресурсе, которым каждый может оплатить свою «вечность». Что не сделаешь ради того, чтобы твоя жизнь стала не просто осмысленной и не заканчивалась, но и соответствовала масштабам представлений о себе.

Идеи Беккера легли в основу теории управления страхом смерти (Terror Management Theory): осознание собственной конечности, не находя примирения, активизирует защитные стратегии — усиленную приверженность своей картине мира (культурным ценностям) и потребность подтверждать собственную значимость внутри нее. Как показали эксперименты (1, 2), если вопросами разбудить у испытуемых страх смерти, то они начинают гораздо жестче защищать свою картину мира, становятся агрессивнее по отношению к тем, кто ставит ее под сомнение. Порог допустимого насилия в ее защиту снижался — вплоть до роста поддержки военных операций с массовыми жертвами (так называемый эффект напоминания о смертности — mortality salience).

Эти эксперименты ставились на обычных людях. Но если краткого напоминания хватает, чтобы студенты подкладывали двойную порцию острого соуса тем, кто, как им казалось, оскорбляет их ценности, то несложно представить желания лидера, чей страх не остаться в истории помножен на инструменты исторического масштаба — будь то армия, ядерный потенциал или резервная валюта. Важно, что защищать такой человек будет не себя, а государство, нацию, миссию, с которыми он давно слился.

Власть меняет

Если власть систематически искажает обратную связь, а возраст сужает горизонт и отфильтровывает негатив, то у правящих долго лидеров стоит ожидать устойчивого набора изменений личности. Этот эффект описан в 2009 году в результате анализа американских президентов и британских премьеров за 100 лет: невролог Дэвид Оуэн, в прошлом министр иностранных дел Великобритании, и психиатр Джонатан Дэвидсон назвали его синдром высокомерия (hubris syndrome, «гибрис-синдром»). Принципиально важно, что этот синдром приобретенный: он развивается не из исходного склада характера, а вследствие долгого пребывания у власти.

Их работа дает скорее теоретическую рамку — это не клиническое исследование, но попытка систематизировать наблюдения изнутри политической системы (гибрис-синдром не включен в американскую классификацию психических расстройств DSM и международный классификатор болезней). Авторы выделили 14 симптомов: лидер, в частности, начинает видеть в мире арену для собственного возвеличивания; использует мессианский стиль речи и мышления о себе; отождествляет себя с нацией до неразличимости ее интересов и собственных; теряет контакт с реальностью (часто сопрягается с прогрессирующей изоляцией); демонстрирует презрение к советам и критике и обретает уверенность, что подотчетен не коллегам и не избирателям, а истории или Богу.

Оуэн и Дэвидсон прямо называют три фактора риска: ошеломляющий успех, годы у власти и минимум сдержек. Механизм, стоящий за этим, можно реконструировать так: власть создает среду, где обратная связь систематически фильтруется — советники адаптируются или вытесняются, оппоненты устраняются, успехи атрибутируются лидеру, а неудачи — внешним обстоятельствам; и психика, годами получающая искаженную картину, перестраивает под нее модель реальности.

Всё это дополняется возрастными изменениями — сжиманием горизонта, фильтрацией негатива, страхом конца — которые образуют с гибрис-синдромом цельную, самовоспроизводящуюся конструкцию личности и власти. По сути, власть достраивает у правящего долго лидера то, что начало разрушать старение. При этом пожилой лидер, в отличие от молодого, не может рассчитывать на следующий раз после утраты власти — горизонт сжимается и экзистенциальная ставка растет.

Размыкается такой самоусиливающийся контур только извне — сменой самого лидера. Собственно, для этого и придумали ограничение сроков. В 2024 году, когда Путин избрался на пятый срок, два сотрудника Севастопольского университета опубликовали работу с критикой концепции синдрома высокомерия, назвав его «технологией компрометации и делигитимации власти».

Возраст как катализатор

К этому стоит добавить наблюдение, знакомое многим по собственным бабушкам и дедушкам: нередко с возрастом характер людей проступает отчетливее — доминирующая черта усиливается. Бережливый становится прижимистее, осторожный — недоверчивее, властный — категоричнее, но и сентиментальный — растроганнее, щедрый — расточительнее, весельчак — балагуром. Многих старость делает мягче, доброжелательнее. Само по себе это не патология; вопрос лишь в том, какой рисунок характера попадает под увеличительное стекло.

И здесь у верховной власти плохие стартовые условия. Путь к ней — особенно там, где ее не с кем делить, — редко проходят уступчивые и доверчивые, показало исследование на 42 американских президентах, включая Джорджа Буша-младшего. Заостряться может то, что помогло добраться до вершины: воля к контролю, недоверие, готовность к борьбе.

У обычного человека, когда характер заостряется не в лучшую сторону, среда сопротивляется — близкие спорят, друзья отдаляются, и это служит обратной связью. У засидевшихся же лидеров, тем более авторитарных, трение со средой ослабляется — власть вообще систематически снижает чувствительность к мнению других. Как следствие, сдвиг в характере может не встречать препятствий и накапливается годами, умножаясь уже на государственный масштаб.

***

Геронтократия политических элит — не просто демографический или институциональный феномен. Это конфигурация, в которой политические решения, принимаемые стареющими лидерами с амбициями и огромными ресурсами разрушения, могут определяться не стратегическим расчетом и не интересами граждан, а логикой подведения итогов жизни. Это не делает таких лидеров патологическими, а психологические особенности позднего возраста сами по себе — угрозой; но делает конфигурацию системно опасной. В сочетании с ослаблением обратной связи и замедлением ротации элит это создает ситуацию, для которой существующая архитектура глобальной безопасности (ядерные доктрины, дипломатические нормы, электоральные механизмы) не была спроектирована.

Главный ответ на эти риски — сменяемость власти: регулярная, предсказуемая, основанная на правилах, а не на дворцовых интригах, болезни или смерти. Уход с поста в предсказуемый срок возвращает пожилому человеку нормальную возрастную роль — передачу опыта и наставничество, возню с внуками и написание мемуаров — вместо того, чтобы превращать удержание власти или подготовку места в истории в главный способ придать своей жизни смысл.