Что показывают сломанные выборы

В России давно не выборы, а «электоральная процедура», в которой ничего не решается, а ее исход предопределен — стоит ли обращать на них внимание? Многие и не обращают: в конце июня лишь чуть больше половины опрошенных ВЦИОМ правильно ответили, когда пройдут выборы в Госдуму: назвали дату, месяц и год или время года (правильный ответ — 20 сентября 2026 года).

Однако власть обращает внимание на выборы: она пока не может обойтись без них, хотя интерес граждан к выборам невыгоден и самой власти. Политолог Александр Кынев рассказывает, в чем Кремль зависит от выборов, что выборы, даже «кривые и косые», могут рассказать о ситуации в стране и чем избиратели могут удивить власть.

Кынев — ведущий специалист по региональной политике и выборам в России и странах СНГ, финалист премии «Просветитель» в 2024 году за книгу «Кто и как управляет регионами России. Система управления и административная устойчивость власти российских регионов». Он регулярно публикует аналитические доклады по итогам выборов. Живет в России.

Это вольный пересказ интервью Александра Кынева, опубликованного на сайте «Истории и факты».

Мнение редакции может не совпадать с мнением автора.

Есть ли в России выборы

Выборы есть всегда, даже выборы с одним кандидатом — тоже выборы, если в бюллетене есть графа «за» и графа «против». Российские выборы можно описать термином «ограниченная конкуренция и управляемая партийность». Они очень управляемые, они не свободны, но они существуют, и возможность высказать свое мнение — пусть кривая и косая — у гражданина есть. 

Все разговоры о том, что выборы ненастоящие, — это снобизм и высокомерие. Конечно, система несправедливая, большое количество игроков из нее исключено, есть масса искажений. Но то, что все выборы «рисуются» в каком-то кабинете, — это неправда. Страна очень разная, и размер искажений на разных территориях был разным даже 35 лет назад, когда проходили первые конкурентные выборы в начале 1990-х. 

Измеритель может быть сколь угодно неточным, методика может быть плохой. Но если вы одну и ту же методику применяете регулярно, она всегда покажет тенденцию: например, как меняется интерес к выборам, поддержка власти. (Подобным образом ведущий эксперт аналитического центра NEST Сергей Алексашенко рассуждал про инфляцию: даже если Росстат ее занижает, ее рост или снижение все равно отражает происходящее — цены стали расти быстрее или медленнее.)

Есть даже партийная борьба: внутри «Единой России», между ней и разрешенной оппозицией. Какая бывает борьба внутри «Единой России»? Например, приходит в регион новый губернатор, ему хочется избавиться от старых депутатов. Идти на лобовой конфликт опасно, губернатор мобилизует бюджетников, чтобы на праймериз «Единой России» они голосовали за нового кандидата, а не за нынешнего депутата. Возникает конкуренция; где-то получается заменить, где-то нет. 

К сожалению, качество выборов ухудшается не только в России. В Европе тоже есть запреты, в последние годы развивающиеся: на участие в выборах, на создание партий. И все они тоже обосновываются защитой чего-нибудь. На президентских выборах в Румынии в 2024 году правый кандидат был снят после первого тура, Конституционный суд запретил ему участие в повторных выборах. На последних парламентских выборах в Молдове молдаванам, живущим в Европе, создали максимум возможностей проголосовать, а молдаванам в России фактически эту возможность закрыли. То есть поделили диаспору на лояльную и оппозиционную и таким образом предопределили результат. Это демократия с очень сильными манипуляциями.

Конечно, объем искажений несравним. В России сегодня их больше, и российская система, конечно, авторитарная. Но если мы хотим видеть, как Россия меняется, мы должны различать оттенки, надо с помощью имеющихся инструментов изучать, как меняется ситуация. Искать в этих изменениях ростки того, из чего завтра, может быть, появится что-то новое.

Зачем Кремлю выборы

Политологи обычно относят Россию к электоральным автократиям — такие режимы авторитарны по своей природе, но успешно используют демократические институты, в том числе выборы. Избирательный процесс полностью подконтролен государству. 

Задачи выборов в автократии — легитимация власти внутри страны и вовне, кооптация части оппозиции, демонстрация силы, а также контроль настроений в обществе, в том числе протестных.

Все это есть и в России. Кремль всегда предъявляет результаты выборов как доказательство: люди нас поддерживают. И россияне в основном согласны с этим. Кооптация оппозиции заключается в том, что отдельные лояльные ее части и представители допускаются к выборам и даже к избранию. Демонстрация силы выражается в высоких результатах партии власти или президента, которые должны показать, кто в стране настоящий хозяин, и ввергнуть несогласных в апатию. 

Контроль настроений позволяет определить, какие территории и общественные группы как голосуют, и соответствующим образом реагировать. Скажем, протесты 2011 года вынудили Кремль пойти на либерализацию партийного и выборного законодательства. А протестное голосование на выборах губернаторов в 2018 году, после непопулярной пенсионной реформы, наоборот, привело к усилению репрессий. 

Но в целом по мере усиления контроля и репрессий, снижения реальной конкуренции эти функции работают все хуже. Чем больше консолидируется режим (а в условиях войны это происходит быстрее), тем меньше он тратит сил на имитацию демократии и больше — на репрессии.

От кого Кремль зависит на выборах

В этом есть проблема для Кремля. Он так сильно закрутил гайки, что сегодня в России всего 18 партий, из них 11 имеют право выдвигаться в Думу без подписей. На выборах в сентябре будет представлено 11 партсписков. 

Так было не всегда. В 1990-е существовало более 300 партий, а механизм их создания был, по сути, заявительный. Партию «Отечество» мэра Москвы Юрия Лужкова (потом вошла в блок «Отечество — вся Россия») зарегистрировали практически сразу после учредительного съезда в декабре 1998 года (до выборов в Госдуму оставался ровно год, это был минимальный срок жизни партии для участия в выборах). Но система постепенно ужесточалась, в 2011 году осталось всего семь партий, и гайки немного открутили. Число партий выросло до 77, среди них были партии-спойлеры, созданные властью для размывания голосов оппозиции. В 2019 году начался новый спад: суды стали ликвидировать партии, которые не принимали участие в выборах семь лет подряд.

Это своеобразный цикл. Чиновникам, отвечающим за внутреннюю политику, кажется, что чем меньше партий, тем легче их контролировать. Система ужесточается. Затем выясняется, что слишком мало партий — это тоже плохо, потому что голоса концентрируются вокруг кого-то одного, а у недовольных граждан нет канала для выхода эмоций. Система демократизируется — но на условиях очень жесткой фильтрации. И так много раз.

Сегодня, чтобы создать партию и участвовать в думских выборах, нужно года два. Необходимо за год до них попасть хотя бы в один региональный парламент (иначе придется собирать 200 тысяч подписей, которые ЦИК может и не принять), а на само создание — оргкомитет, региональные отделения — уйдет месяцев девять. Но и при выполнении этих условий автоматически попасть в систему нельзя. Нужен специальный проводник-чиновник, который в нужные моменты открывает нужные двери, иначе закон практически невозможно исполнить. С помощью длительной, многоуровневой процедуры и ручного регулирования система отсекает все слишком самостоятельное.

Обратная сторона медали: эта громоздкость процедуры делает власть заложниками тех, кто зарегистрирован и избирается в Госдуму. Если в ходе кампании или перед ее началом происходят какие-то внезапные события, система не может отреагировать и быстро создать новый проект. Приходится работать с тем, что есть.

Другая зависимость Кремля

Эта зависимость ярко проявляется в так называемых аномальных регионах. В России сложилась очень неравномерная электоральная география. В одних регионах на выборах всегда сверхвысокие явка и доля голосов за кандидатов от власти. В других — традиционно низкая явка и с властью успешно конкурирует оппозиция. В первых, аномальных, живет около 30% избирателей, но за счет явки в количестве принятых бюллетеней их доля превышает 40%. И они обычно дают больше половины всех бюллетеней за «Единую Россию» по стране.

Поэтому во всех федеральных кампаниях последние примерно 15 лет власть планирует низкую явку. Для этого выборы перенесены на сентябрь, когда люди еще на дачах и агитация минимальна. 

В конкурентных регионах тоже есть административно голосующие категории — бюджетники, пенсионеры, военные, просто конформисты, которые привыкли всегда делать то, что сказали в телевизоре. Они придут на выборы и проголосуют как надо. А вот избиратель, который не вовлечен в эти сети, не нужен: неизвестно, как он проголосует. 

В аномальных регионах местная власть организует явку 80–90%, в конкурентных регионах получается 35–40%, и в общем результате партия или кандидат от власти получает явное большинство.

Аномальные регионы — это золотой электоральный фонд власти. Но кто от кого больше зависит? Эти регионы почти все дотационные, периферийные, очень часто аграрные. Центр вынужден терпеть губернаторов этих регионов, несмотря на их выходки (типичный такой регион — Чечня, а также другие республики Северного Кавказа).

Такая система выборов — антимодернизационная, потому что проигравшие в ней — самые продвинутые регионы, самые конкурентные, самые урбанизированные. Крупные города, Сибирь, Дальний Восток, Север. Получается, что следствием гиперконтроля является гиперпредставительство самых патриархальных и консервативных территорий.

Но что, если вдруг будет большая явка в конкурентных регионах? В этом главный риск потери управляемости выборов.

Выборы: обычный сценарий 

Официальной социологии о предстоящих выборах вполне можно доверять. По опросам ФОМ и ВЦИОМ (1, 2), чуть больше 30% набирает «Единая Россия», за ней плотная группа из трех партий, которые балансируют в интервале 10–12% и борются за второе-третье место: КПРФ, ЛДПР и «Новые люди». «Справедливая Россия» отстала и барахтается где-то в районе проходного барьера (5%).

Но надо учитывать ситуацию с аномальными регионами. В 2021 году рейтинги ВЦИОМ показывали «Единой России» 28–29%, а она получила 49,8%. Если просто экстраполировать эти показатели на 2026-й, «Единая Россия» должна получить чуть больше 50%.

В одномандатных округах конкуренции не будет. Партии запуганы, их руководство зачастую само задвигает сильных кандидатов на местах. Пять лет назад «Единая Россия» выиграла 198 одномандатных округов из 225. В оставшихся 27 кое-где выиграли ее же, формально независимые, кандидаты, как Анатолий Вассерман или Дмитрий Певцов в Москве. Где-то это были реальные оппозиционеры, как Олег Михайлов в Коми или Михаил Матвеев в Самаре.

Сейчас ситуация хуже, страхов и запретов больше, ресурсов у оппозиции меньше. На прошлых думских выборах иноагент еще мог баллотироваться, сегодня нет. Появилась масса новых запретов. Штраф за публикацию экстремистской символики, под которой может быть понято все, что угодно, — и человек лишается права баллотироваться. Вряд ли оппозиция выиграет в этом году хоть один округ, разве что благодаря каким-то негласным договоренностям с «Единой Россией».

Выборы: кризисный сценарий

Выборы проходят в неудачное для власти время. Рейтинги президента Путина и «Единой России» снижаются на фоне накопленных проблем, психологической усталости людей, и особенно — кампании блокировок интернета и топливного кризиса. Однако политическая и в том числе избирательная система остается управляемой. Сопоставимые с партией власти игроки сегодня невозможны. 

Оппозиция из-за рубежа вряд ли может как-то влиять на выборы. Вот если бы эти активные оппозиционеры не уехали после 2022 года в таком количестве и не вывезли свой актив, система столкнулась бы с большим сопротивлением. Сейчас поведение оппозиции из-за рубежа направлено на деморализацию людей. Ничего, кроме нигилизма и нежелания ничего делать, она не создает. Запугивание людей ведет к тому, что они впадают в апатию.

Тем не менее даже на таких управляемых выборах в такой безальтернативной ситуации не все предопределено. От выборов предыдущих лет нынешние отличает другое настроение избирателя. В 2026 году россияне стали замечать ухудшение своего материального положения: дефицитный бюджет все меньше тратит на социальные нужды, выросли налоги для индивидуальных предпринимателей, блокировки интернета сломали привычные способы общения с близкими, потребления информации, а также и многие малые бизнесы, топливный кризис оставил людей без поездок в период отпусков, нарушил работу многих предприятий и отраслей, заодно ускорив инфляцию. Уровень неопределенности, непонимания, что будет завтра, сильно вырос.

Мобилизует ли это избирателей в конкурентных регионах? В прошлом году уже были намеки на это — явка в регионах выросла по сравнению с предыдущими выборами. До этого в годы СВО массового роста явки не было, она где-то даже падала, но в целом колебалась вокруг прежних значений. А в 2025 году явка выросла на 17 из 20 губернаторских выборов; на всех 11 основных выборах в региональные парламенты; почти на всех выборах советов административных центров регионов. 

То есть желание в чем-то участвовать у людей появилось, но они не хотят, чтобы за это были какие-то репрессии. Если что-то прямо перед выборами заденет россиян за живое, они могут пойти голосовать, даже когда предвыборной кампании нет. Просто назло. 

Тогда они проголосуют за того кандидата или ту партию, которая на данной территории воспринимается как главный конкурент власти. На губернаторских выборах 2018 года — после пенсионной реформы — где-то поддержали коммунистов, где-то ЛДПР, в зависимости от того, кто дошел до финиша. В Хакасии губернатором выбрали коммуниста Коновалова, в Хабаровском крае — Фургала, который шел от ЛДПР. Сегодня вряд ли может быть какой-то один бенефициар протестного голосования. В крупных городах — вероятно, «Новые люди», в каких-то регионах — коммунисты, в каких-то — ЛДПР. 

Вообще, с учетом роста депрессии в народе за этот год, «Единая Россия» даже в инерционном сценарии может получить меньше, чем пять лет назад.

Выборы: идеальный сценарий

Если пофантазировать, что политическая система России обнулилась, любые партии были бы зарегистрированы и допущены к выборам, то вот что могло бы получиться на свободных выборах. 

• В парламенте должны быть системные либералы, причем любые либералы сегодня будут национальными либералами, патриотическими. Это характерно для многих европейских стран. В России они могут занять долю до 15%. 
• Затем современные левые с долей до 10% — то, что является современным мировым левым мейнстримом. Это молодежь, прогрессизм, снятие барьеров и в то же время социальная помощь и гарантии. Сегодня такой партии в России нет. Эта ниша просто запрещена де-факто, и эти люди либо не представлены, либо вынуждены голосовать, скрепя сердце, за коммунистов или системных либералов.
• КПРФ от современных левых бесконечно далека. Это очень консервативная партия и с точки зрения семейных ценностей, и с точки зрения отношения к меньшинствам. Она скорее консервативно-религиозная и социал-корпоративистская. Такая партия наберет 7–8%. 
• Популистский проект тоже имеет право на жизнь. Ушел Жириновский, но есть другие. Диапазон широк, от Евгения Понасенкова до Сергея Фургала.
• И, конечно, партия условной номенклатуры, провластная, правоцентристская, процентов 25–30 могла бы иметь.

Еще мы бы увидели небольшую долю чистых националистов, может быть, каких-нибудь борцов за регионализм (но они бы рассеялись между всеми остальными).

Хмурая реальность

Стоит ли участвовать в таких выборах? Многие и не участвуют, невольно поддерживая кремлевский сценарий, основанный на низкой явке. Это такая внутренняя эмиграция, нигилизм, неучастие ни в чем. Действительно, в сверхконтролируемой системе очень трудно добиться того, чтобы твой голос на что-то повлиял. И даже сложно увидеть, влияет ли он. 

Но других выборов в России сейчас нет. Гражданам остается протестное голосование, которое, как и падающие рейтинги, по-прежнему пугает власть. Если бы выборы были ей не нужны, она бы их не готовила и не проводила.

О том, как у нас украли выборы, читайте здесь, в вольном пересказе статьи Аркадия Любарева об изменениях избирательного законодательства за 35 лет.