Турбопатриоты против власти? В России такое уже было

Сторонники войны, еще недавно абсолютно лояльные власти, теперь эту власть критикуют: возмущаются, что Россия «воюет вполсилы», а блокировки интернета и борьба с «Телеграмом» создают военным проблемы. Многих удивляет: как провоенные силы могут выступать против власти, начавшей и ведущей эту войну?

Однако в истории такие случаи нередки. Более того: порой как раз именно провоенные силы — как бы парадоксально это ни звучало — становятся катализатором революций и других серьезных политических трансформаций.

Яркий пример — февральская революция 1917 года. В российской массовой культуре эти события часто изображаются то как заговор, то как причудливая случайность. Однако они не были ни тем, ни другим: ключевую роль в свержении царской власти сыграли люди вполне себе из элит, желавшие не конца войны, а победы. Просто за почти три года Первой мировой они уверились, что во главе с Николаем II Российская империя победить неспособна. О том, как это было, рассказывает военный историк.

«Всё для победы!»

Первая мировая, начавшаяся летом 1914 года, предоставила — как сперва показалась — почву для примирения между российской властью и обществом. Их отношения на рубеже веков были крайне напряженными, в 1905 году была революция, в созданной после нее Государственной думе шли постоянные конфликты. Но ради победы необходимо было отложить споры, научиться работать сообща.

Россия тут оказалась не уникальна. По воюющим европейским государствам пронесся фестиваль «священных единений» — от union sacrée, как это назвали во Франции, знаменитой своей бурной политической жизнью. Социалисты голосовали за военные кредиты, профсоюзы отказывались от забастовок, старые политические враги протягивали друг другу руки. «Великая война» воспринималась как экзистенциальный, судьбоносный конфликт. Выживание государства, нации вставало прежде любых политических амбиций и целей.

В России же вдобавок очень скоро выяснилось, что без помощи общественности власти попросту не в состоянии вести войну как следует. В 1915 году на фронте разразилась катастрофа, закончившаяся печально известным «великим отступлением». Она была вызвана, с одной стороны, чисто военными обстоятельствами: ошибками в планировании, игнорированием данных разведки. Но не только: важную роль сыграл и «снарядный голод» — так тогда назвали нехватку боеприпасов.

«Снарядный голод» был создан сочетанием причин. Война оказалась не короткой, как власти рассчитывали изначально, а на долгую войну просто не запасли достаточно боеприпасов. Правительству не удалось мобилизовать промышленность и адекватно распределить оборонные заказы. Кроме того, перегруженные железные дороги не справлялись с тем, чтобы полноценно и вовремя снабжать фронт.

Фронт обрушился, и российской армии пришлось отступать. Было потеряно несколько важных губерний, в частности вся территория Литвы и бывшего Царства Польского, Галиция (совсем недавно, в 1914-м, с помпой занятая русскими войсками). В центральную Россию хлынули миллионы беженцев. Армия потеряла порядка миллиона человек убитыми, пленными и ранеными.

Военная катастрофа такого масштаба шокировала всех и стала сигналом: правительство не справляется с войной. Только российская общественность способна спасти армию и страну.

Первоначально в этой помощи почти не было политической подоплеки: логика «священного единения» требовала, забыв былые обиды, подставить плечо даже такой, не всегда компетентной власти. Патриотический энтузиазм охватил тех, кто совсем недавно состоял в оппозиции: и либеральных деятелей, и социалистов, и буржуазию, и даже рабочие объединения. Исключения из патриотического хора встречались — например, партия большевиков принципиально встала на антивоенную позицию, — но в тот момент их голос звучал едва слышно.

Под лозунгом «Всё для победы!» в дело вступили общественные организации: Всероссийский земский союз, Всероссийский городской союз и появившиеся несколько позже Земгор и военно-промышленные комитеты. Все они — в определенном смысле плод предыдущей бурной политической эпохи. И земства (местные органы самоуправления), и городские думы, и ВПК, состоявшие из промышленников и предпринимателей с добавлением представителей рабочих организаций, создавались горизонтально и в рамках низовых инициатив. А еще они зачастую создавались теми же людьми, которые в 1905 году боролись за Думу и Конституцию.

«На фронте только о нем и говорят»

Теперь цель этих организаций была не политическая борьба, а помощь фронту. Навыки, накопленные за годы активной общественной жизни, авторитет, заслуженный тогда же, должны были послужить делу победы. Вовлечение общественных организаций в обеспечение фронта было беспрецедентным. Они занимались всем: от снарядов до санитарных поездов, от продовольствия до мобильных бань, от униформы и сапог до поставок топлива. Ни среди союзников Российской империи, ни среди противников нельзя обнаружить ничего сравнимого по масштабам.

С военными заказами поступали, например, так: получали непосредственно от командующих на местах список необходимого, а дальше самостоятельно распределяли заказы и среди крупных заводов, и среди мелких ремесленных производств — так, чтобы всё было выполнено в срок. То, что не удавалось произвести своими силами, так же, через сеть частных агентов, закупали за границей.

Александр Кривошеин, член правительства, так описывал сложившийся в результате этой работы образ князя Львова, председателя Земского союза: «Сей князь чуть ли не председателем какого-то правительства делается. На фронте только о нем и говорят: он спаситель положения, он снабжает армию, кормит голодных, лечит больных, устраивает парикмахерские для солдат — словом, является каким-то вездесущим “Мюр и Мерилизом”».

Сравнение с «Мюр и Мерилизом» — крупнейшим универсальным магазином в Москве начала ХХ века (нынешний ЦУМ) — удивительно точное. Земские и городские союзы скоро и правда стали восприниматься на фронте как сила, способная удовлетворить любые нужды: в первую очередь, по части небоевого снабжения, но порой, как со снарядами, и вполне себе боевого.

Кроме того, на плечи союзов легла и забота о потребностях тыла: устройство беженцев, борьба с эпидемиями, поддержка раненых и инвалидов, помощь уязвимым группам населения.

Союзы с самого начала обладали особым статусом и действовали чрезвычайным образом — сословные и цензовые рамки, принятые в тогдашней России, их не ограничивали. Это позволяло решать проблемы быстро и эффективно. Вся бурная деятельность по снабжению фронта и тыла велась общественниками напрямую, без посредничества со стороны бюрократии или правительства. От него требовали только одного — финансирования.

В результате у союзов устанавливались прямые контакты с генералитетом, выстраивались связи на фронте. Военные, в свою очередь, приучились чуть что обращаться к общественникам и прислушиваться к их рекомендациям. Известны случаи, когда Ставка Верховного главнокомандующего даже заступалась в конфликтных ситуациях за союзы перед Министерством внутренних дел.

«Под видом поставки сапог вы начнете делать революцию»

Идиллия «священного единения» продолжалась недолго. Уже в 1915 году наметились трещины. Правительство начинало тяготиться активностью союзов и комитетов. Логика была понятная — консервативный министр внутренних дел Николай Маклаков так описал ее думцу Михаилу Родзянко, возглавившему Комитет по надзору за распределением казенных заказов: «Под видом поставки сапог вы начнете делать революцию».

Ухудшение отношений сказывалось на возможностях общественных организаций. Они получали меньше денег из бюджета, их полномочия урезались, сферы деятельности ограничивались. Выполнять взятые на себя обязательства по снабжению армии и тыла становилось всё труднее. В марте 1916 года князь Львов, обращаясь к съезду Всероссийского земского союза, говорил о «решительном натиске власти на общественность», который осложнил работу во всех областях: «Она наносила свои удары в забвении великого дела победы и нравственного долга перед родиной».

Параллельно патриотическая общественность разочаровывалась в правительстве. Неудачи в затянувшейся войне всё меньше казались случайными ошибками, а всё больше — проявлением системного кризиса всей государственной машины. Кто виноват в «снарядном голоде» и катастрофе 1915-го? Правительство, провалившее снабжение. Кто виноват в том, что некоторые группы населения равнодушны к войне и не понимают ее целей? Правительство, провалившее пропаганду. Кто виноват в продовольственном кризисе в крупных городах? Правительство, ведь оно отвечает за хозяйство, за установку твердых цен на зерно, за работу железных дорог, в конце концов.

В 1915 году Николай II взял на себя роль главнокомандующего. Предполагалось, что этот шаг укрепит боевой дух армии и усилит патриотические настроения в обществе. Однако последствия оказались иными: теперь неудачи на фронте воспринимались как личная ответственность царя.

Одновременно начинало казаться, что Николай II всё больше отдаляется от собственно управления страной. Правительство, оставшееся в Петрограде, попадало под воздействие «темных сил», под которыми современники понимали то императорский двор, то непопулярную императрицу Александру Федоровну, а то и Распутина.

«Это становится политически опасно»

С ходом войны положение дел и на фронте, и в тылу становилось всё более тяжелым. На этом фоне общественность воспринимала себя как единственную компетентную силу, а власть, ополчившаяся на союзы и комитеты из страха и недоверия, вызывала всё меньше симпатий. «Ситуация упорно нагнеталась авторитарной властью, подменявшей государственные интересы преданностью самой себе», — пишет один из главных современных историков революции Владимир Булдаков.

Общественные деятели были абсолютно точны в своем диагнозе. Даже личная переписка Николая II с женой полнится недовольством в адрес союзов и комитетов. Летом 1916 года, например, Александра Федоровна пишет Николаю: «Относительно Союза городов. Ты не должен больше выражать им свою личную благодарность, нужно под каким-нибудь предлогом теперь же опубликовать сведения, что ими делается, и главным образом то, что ты, т. е. правительство, даете им средства, а они свободно растрачивают их. Это твои деньги, а не их собственные... Они стремятся взять на себя слишком крупную роль, это становится политически опасно».

Консервативные члены правительства не отставали. Уже упоминавшийся Маклаков писал царю, что цель общественных организаций — «затемнить свет Вашей славы, Ваше Величество, и ослабить силу значения святой, исконной и всегда спасительной на Руси идеи самодержавия».

При таком подходе никакое продуктивное сотрудничество между властью и общественными организациями было, конечно, невозможно.

В 1916 году ситуация обострилась еще сильнее. Он должен был стать годом решающего военного прорыва: именно об этом союзники по Антанте договорились на конференции в Шантийи, где был согласован общий план удара по Центральным державам.

Кое-какие успехи у российской армии были, например Брусиловский прорыв. Но решающей победы, которая переломила бы ход войны, добиться так и не удалось.

Осознание этого давалось тяжело. К концу 1916 года всё выглядело так, будто и фронт, и тыл находятся в глубоком кризисе, а перспектив выхода из него нет и не предвидится. Армию при этом мало кто винил: ее неудачи считались следствием правительственной некомпетентности. Даже неудачливые генералы — и те воспринимались как ответственность правительства.

«Глупость или измена?»

Вывод напрашивался понятный, хоть в тех обстоятельствах и смелый, и страшный: именно власть является главным препятствием для победы в войне. Армия и общественные силы, действуя напрямую, без ограничения со стороны устаревшей, неповоротливой государственной машины, добились бы куда большего.

Эта мысль получала разное выражение. Известный либеральный деятель Василий Маклаков (не путать с министром Маклаковым) писал об «ужасной революции», происходящей «в умах и душах русского народа»: «Рушится целое вековое миросозерцание, вера народа в Царя, в правду его власти». Общественные деятели обвиняли правительство в том, что оно «поставило страну над страшной бездной» (князь Львов в письме Николаю II). На съездах союзов говорили, что «союзник [немецкого кайзера] Вильгельма — наше правительство».

Генерал Андрей Снесарев, не замеченный ни в каких либеральных симпатиях, фиксировал в дневнике настроение тыла: «Что касается до политического настроения, то оно однообразно-левое: все повторяют упорную мысль, что правительство не хочет работать с обществом, что оно не считается с общественным мнением, что мы стоим на краю пропасти и т. п.»

Наиболее знаменитым образом эта мысль была выражена в речи Павла Милюкова, лидера партии кадетов. Выступая в Думе в ноябре 1916 года, Милюков, безусловно стоявший на патриотических позициях и желавший победы в войне, обрушился с критикой на правительство. В истории речь запомнилась благодаря вопросу «Глупость или измена?» — этим рефреном он сопровождал свои обвинения.

Перечисляя провалы в войне, Милюков раз за разом обращался к залу, предлагая определить, что же именно является причиной случившегося. Про «глупость» всё было понятно: Милюков обвинял правительство в некомпетентности.

В случае с «изменой» интереснее: Милюков отсылал к слухам, которые на тот момент уже пронизывали всё российское общество снизу доверху. Они предполагали, что власть находится под влиянием германских шпионов и предателей. Главной предательницей называли, ни много ни мало, саму императрицу Александру Федоровну — из-за ее германского происхождения.

Это была, конечно, чистейшей воды конспирология; но здесь важен сам факт того, что в подобные слухи верили, и верили люди из разных социальных слоев. Слухи — как показал историк Владислав Аксенов в монографии «Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918)» — вообще стали одним из главных способов объяснения действительности в условиях недоверия официальной картине происходящего.

В любом случае, вывод, к которому подводил Милюков, был понятен. Не важно, управляют страной дураки или предатели: с такой властью России не победить; и если оставить всё как есть, то страну не ждет ничего кроме катастрофы.

Характерно, что распространение речи было тут же запрещено цензурой, но она всё равно прогремела по всей стране. В воспоминаниях современников речь Милюкова стала важным предвестником революционной ситуации: уж слишком точно был поставлен диагноз.

«Русь слиняла в два дня»

Тогда же, с осени 1916 года, когда экономический кризис усугубился, а в военном плане стало ясно, что даже коллективные усилия союзников неспособны обеспечить победу, в обществе начало циркулировать болезненное, почти параноидальное предчувствие перемен. Ходили слухи о военном заговоре, о генералах, рвущихся к диктатуре; о заговоре при дворе, о болезни императрицы. Всё чаще говорили и о возможном перевороте. Наиболее чувствительные наблюдатели начали ощущать и приближение революции.

Тем не менее сознательных движений к смене власти никто не предпринимал. Восстание в Петрограде в феврале 1917-го — спонтанное и поначалу низовое — открывало перед всеми недовольными «окно возможностей».

Показательно, что деятели Думы, решившись действовать, в два счета вышли на Ставку и генералов: сработали контакты, налаженные за время помощи фронту. Также характерно, что «генералы» — армейская верхушка — к 1917-му разделяли убеждение, что именно Николай II является причиной военных неудач, и от него необходимо избавиться.

При этом ни высокопоставленные общественники, ни уж тем более генералы не хотели окончания войны (что еще сыграет роль в дальнейших событиях 1917-го). Они не утратили патриотической позиции, и всё так же планировали воевать до победы.

Просто царь и его правительство теперь осознавались как ключевое препятствие к этой победе. В глазах патриотической общественности только обновленная Россия, какой бы она ни стала — а политические позиции протагонистов Февральской революции разнились чрезвычайно, — смогла бы добиться успеха в войне.

***

В общем-то, именно эти процессы (Аксенов назвал их конкуренцией между «патриотизмом снизу» и «патриотизмом сверху») объясняют скорость и легкость падения монархии, от которого у современников захватывало дух. «Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три», — написал в конце 1917 года писатель Василий Розанов. Так получилось потому, что император Николай II, начав войну и не справившись с ней, стал восприниматься как корень всех проблем и как главное препятствие на пути к желанной победе.