Как убивают в российских школах

За первые полтора месяца 2026 года в России случилось шесть нападений на школы. За весь прошлый год — 15, с 2014 года — 90. А ведь до этого такие нападения были единичными — по одному в год. Или их вовсе не было. Правоохранители и педагоги заговорили об эпидемии скулшутинга в России. Что происходит?

На графике видно, что количество нападений растет. Отдельные случаи появляются в 2006–2013 годах, а 2014 год оказывается переломным. В Москве происходит настоящий скулшутинг — подросток проносит в школу отцовское ружье и устраивает стрельбу, в Электростали мальчик нападает с битой и ножом в качестве мести за буллинг, в Томске бывший ученик использует пневматический пистолет и нож, а в Петербурге — только нож. Дальше число нападений составляет 2–15 в год. 

Впрочем, насилия и до 2014 года хватало. Школьники нападали с ножом на любимых учительниц у их квартир, резали друзей на вечеринке в честь дня рождения, 11-летняя школьница пыталась убить одноклассниц в лесу и прочее. Но это было вне школы. А потом это насилие с улицы переходит почти исключительно в школу.

Из всех нападений внутри школы, случившихся в изученный период с 2000 года, 48% пришлось на годы полномасштабной войны. Мы думаем, что это не случайно. Влияет не только прямая военная пропаганда на уроках и разговорах о важном, в постоянных инсценировках, военных игрищах и ритуалах, призывах вступить в братство «СВОих». Но и льющаяся из каждого утюга идея подвига как насилия, возвеличивание героев (в том числе вчерашних соседей-уголовников) и расчеловечивание врагов и насаждение ненависти к ним.

Но есть и другие причины.

Все ли случаи одинаковы?

Короткий ответ — нет, они совершенно не одинаковы.

15 нападений совершены девочками, самой младшей из которых 11 лет, а самой старшей — 15. 79 нападений — мальчиками и юношами от 11 до 19. Самый рискованный возраст — 14–16 лет, на него приходится 50 случаев.

Самое популярное оружие нападения — нож, его использовали в 66 случаях. По десять раз применяли огнестрельное оружие и травматические или пневматические пистолеты, девять раз — молоток, шесть — горючие жидкости, пять — топор. Дважды — самодельные взрывные устройства, петарды, биту и ножницы.

Причин для нападений несколько. Самая частая — месть за буллинг. Но есть и конфликты с учителем, и ревность (например, 11-летняя девочка нанесла несколько десятков ножевых ранений своей однокласснице, с которой не смогла подружиться), и хулиганство — стрельба из травматического пистолета по школьникам для удовольствия.

Шесть случаев можно классифицировать как расширенный суицид — школьники нападали и в конце убивали себя (плюс как минимум пять предотвращенных попыток суицида). 

Чиновники, депутаты и правоохранители любят обвинять во всем идеологию колумбайна — подражание двум подросткам-убийцам из американской школы «Колумбайн», но таких нападений немного — всего в девяти случаях нападавшие опирались на нацистскую, расистскую и другую человеконенавистническую идеологию, делали отсылки к колумбайну и другим знаменитым убийствам. Шесть нападений предварялись постами в соцсетях с угрозами и обещаниями нападения. 

Также неверно утверждать, что все нападавшие сошли с ума. У некоторых нападавших был психиатрический диагноз, но в большинстве случаев ребенка, который внезапно оказался агрессором, педагоги описывали как «тихого».

В общем, у каждого нападения своя история, но у всех похожая форма выражения.

Школа подавления детей

Посмотрим на современную российскую школу, в которой происходят нападения. Это центральный институт на пути превращения ребенка во взрослого человека. На протяжении более чем десяти лет дети ходят туда, как на работу, и проводят там по многу часов в день. Здесь у них проходит практически вся их общественная и личная жизнь, здесь они строят свои представления о себе, опираясь на оценки взрослых и сравнивая себя со сверстниками, и кто-то неизменно оказывается лучше или хуже тебя. 

Школа — это место, где ребенок приобретает социальный статус. Вот они пришли первый раз в первый класс с букетами цветов — такие одинаковые. А через несколько лет одни оказываются успешными, яркими и популярными — этим завидуют, другие — шумными и непокорными — этих не любят и стараются обломать или выдавить, третьи — серыми мышками, тихими и незаметными — эти не мешают вести урок, их учителя не особенно замечают. 

Школа — это место сильных эмоций, которые школьники не столько выражают, сколько прячут и подавляют. Очень частые чувства в школе — обида на несправедливость (например, оценок, которые дают им взрослые) и стыд, потому что каждый все время на виду у десятков людей и здесь легко можно оказаться объектом насмешек. 

Выражать негативные эмоции — социально неприемлемая и даже порицаемая практика в школе, не у всех детей находится на это достаточно смелости. Естественной стратегией становится скрывать свои чувства, делать вид, что тебе — нормально, никак, что тебя не задело. А еще — защищаться от насмешек, переводя стрелки на других и поддерживая низкий статус кого-то, кто уже оказался в позиции жертвы. Так формируется травля — тот самый буллинг, который чаще всего обсуждается как причина школьных нападений.

Вдобавок ученики заперты в этом недружелюбном пространстве с начала и до конца занятий — в школе действует пропускной режим на вход и на выход. Как и другие меры безопасности — ЧОПы, металлоискатели, тревожные кнопки — это придумано из лучших побуждений: чтобы не пускать чужих (мало ли, что у них на уме?). Но это не защищает от своих: пронести что-нибудь металлическое не так уж трудно — только представьте, какой утром в школу поток на вход. Это не аэропорт, здесь не организуешь повальный досмотр, у каждого в кармане ключи или мелочь — рамка звенит, звенит, на этот звон уже не обращают внимания, или просто отключают. Поэтому выйти из школы сложно, а пронести нож, молоток или огнестрел для того, чтобы свести счеты с обидчиками или со всем несправедливым миром, легко.

Находясь под постоянным давлением общественного внимания и оценивания, дети не умеют распознать за ситуативными насмешками системного зла и причиняемой кому-то боли — они чаще всего лишь рады, что издеваются не над ними. 

Им должны помогать распознавать и останавливать травлю взрослые. Но взрослым в школе не до этого.

Школа подавления взрослых

Чаще всего взрослые в российской школе — это усталые, замученные жизнью и очень несвободные люди, которые каждый день на протяжении многих лет делают одно и то же практически на автомате. Привычка оценивать приводит к нечувствительности и притупляет наблюдательность, а у многих снижает и способность к диалогу. Частыми спутниками школьного работника (то есть и учителя, и психолога, и социального педагога) является перегруженность, нехватка времени, усталость, которые заставляют спрямлять углы, не замечая детских эмоций и признаков буллинга, а подчас и поддерживая его, если так проще управлять.

После того как в 2012 году майскими указами Путин велел поднять учителям зарплату, загрузка выросла: повышение достигалось не увеличением расценок, а прежде всего увеличением рабочего времени. Школьные работники превратились в людей, тянущих по полторы ставки, плюс классное руководство, плюс куча отчетности. В последние годы к этому добавилась пропагандистская работа: как ее ведут учителя (подневольно и запинаясь при чтении по бумажке), можно посмотреть в фильме Mr Nobody against Putin. 

Вообще-то, помогать ученикам и учителям справляться с эмоциональными трудностями должен школьный психолог. В отличие от учителя, который живет в жестком расписании от урока к уроку, психологу, чтобы быть полезным, нужно иметь возможность свободно выбирать, на кого обратить внимание, с кем поговорить. Но его работа крайне зарегулирована: он прежде всего должен работать с детьми с ограниченными возможностями здоровья и детьми «с признаками социальной дезадаптации». Оба этих статуса должны быть подтверждены документально — для них существуют регламенты. А всего на заполнение разного рода обязательной документации у психолога уходит как минимум половина рабочего времени. На работу с тихими, не выделяющимися, обычными детьми не остается ни времени, ни внимания — тихих вообще не замечают ни психологи, ни учителя. Пока они не берут в руки нож или молоток.

Между тем стрельба и поножовщина не происходят в школах, где сильно творческое и научное начало — например, математических, художественных, гуманитарных. В школах, куда поступают, чтобы научиться у взрослых чему-то интересному, где учителям интересно учить детей, где есть возможности для самореализации. Точно так же мы не найдем ни одного случая, когда подросток пришел расстреливать кружок по интересам. Именно потому, что кружок — дело добровольное, не понравилось — ушел, тогда как школа — такой институт, в котором царит подневольность и практически полностью отсутствует субъектность.

Детская субъектность и школьная беспомощность

Учительница биологии, проработавшая в школе более 30 лет, говорила нам в интервью, что больше не понимает своих учеников: «Раньше я на них смотрела — и хорошо знала, кто хулиган, кто неформальный лидер, а кто создатель всех проблем. А теперь я смотрю и вижу только спокойные головы, склоненные над телефонами. Я знаю, что у них там в телефонах своя жизнь. Но я ее не вижу. И на что они способны, я тоже не вижу».

Современные школьники, которых мы запираем в замкнутом пространстве бессубъектности на много часов в день, очень отличаются от нас. Они родились и выросли со смартфонами, которые стали для них жизненно важным органом. Это в школе они должны приходить к назначенному времени, слушать то, что им рассказывают, и делать то, что им говорят, отвечать, когда спрашивают, и молчать, когда не спрашивают, подвергаться проверке и получать за это оценки, а некоторые — насмешки и унижения. 

А за пределами школы дети — и герои компьютерных игр, решающие там сложные задачи, и авторы блогов, и режиссеры роликов в тиктоке. Культура быстро распространяющихся трендов, которые продвигаются лайками и просмотрами, но также и подражающими действиями, — это примета интернета последних десяти лет — с мощными соцсетями и рекомендующими алгоритмами. Если ребенок сталкивается в своей жизни с унижением и насилием, то он будет обращать внимание на сообщения об осуществленной такими же, как он, мести обидчикам, а также внимать простым объяснениям о несправедливости мира и происках врагов. И замыкаться в пузыре собственных лайков и просмотров, стенки которого будут становиться все толще, а рекомендации — однонаправленнее. 

Важной составляющей подростковой культуры всех времен и культур являются инициации, вызовы, проверки на слабо: от простых — типа украсть эскимо в магазине или подложить кнопку на стол учителя, до сложных и опасных — проехаться, зацепившись за вагон электрички. Раньше они происходили на улице, где дети были предоставлены сами себе. Сейчас эти вызовы (которые называют на английский манер челленджами) стали трендами, распространяющимися в соцсетях. Видеоролик с челленджем ставит перед ребенком задачу совершить подвиг. Как перед субъектом игры — пройдешь или нет, выйдешь на новый уровень или нет? Популярные челленджи копируются, потому что являются формой действия, в которой, как ни странно, реализуется запрос на агентность, столь дефицитную в школе. 

Когда пребывание в школе становится для подростка невыносимым, желание отомстить может принять форму самочелленджа. И тогда он идет в школу на подвиг, прихватив нож или молоток.

Обратим внимание, что большая часть случаев, которые мы здесь обсуждаем, это вульгарная поножовщина, которая могла бы случиться где угодно. Школьник мог воткнуть нож в живот школьнику или в спину учителю и на улице, и дома (таких случаев тоже немало). Однако современный школьник это делает не просто в школе — он это делает на уроке, он это делает во время уборки снега — так, чтобы его заметили. Это не только способ доказать себе, что я могу. Это демонстрация агентности, превращение себя в главного героя, пусть и на одну последнюю минуту.

Поэтому так нередки манифесты, отложенные посты и туманные анонсы, оставляемые на стене сетевой страницы — информационной репрезентации личности — с объяснением мотивов поступка, выражением ненависти или отсылками на ту или иную идеологию превосходства (национальную, расовую, а то и просто объявляют потенциальных жертв «биомусором»). Во всех них заметен мотив Раскольникова: делая это, я доказываю себе и всему миру, что я не тварь дрожащая, но право имею — высказаться, отомстить, изменить или даже отменить окружающий мир.

Что в итоге

Итак, нападения учеников на школы в России различаются по мотивам, рост их числа нельзя объяснить ни идеологией колумбайна, ни психической патологией нападавших. В большинстве случаев речь идет о тихих детях, которые долгое время не привлекали внимания взрослых. 

Общей оказывается институциональная среда: закрытая иерархичная школа с публичными оценками поведения, минимальной субъектностью учеников и перегруженными взрослыми.

Современные подростки растут в культуре цифровых трендов, челленджей и демонстративной агентности, тогда как школа по-прежнему требует подчинения и невидимости. В этом разрыве насилие становится формой самоутверждения и проверкой собственной субъектности. В условиях войны и легитимации насилия как социально одобряемого способа решения проблем этот сценарий получает дополнительное подкрепление.

Обсуждение школьных нападений как эпидемии скрывает главное: речь идет о системном дефиците внимания к эмоциональной жизни школьников и к самой организации школьной повседневности. Пока школа остается пространством подчинения, риск подобных событий будет воспроизводиться — независимо от числа рамок, охранников и инструкций.