Зачем в России сажают чиновников

Репрессии в России усилились с началом войны, а особенно после «переизбрания» Владимира Путина в марте 2024 года. Составленный проектом Re:Russia индекс репрессивности показывает вторую волну роста репрессий с середины 2024 года. 

Эта волна накрыла и элиты. По числу уголовных дел против чиновников высокого ранга 2025-й уже обогнал 2024 год, еще недавно рекордный. Число дел к середине октября составило 155, подсчитала «Новая газета — Европа». К «высокому рангу» она отнесла заместителей руководителей региональных министерств и ведомств, сенаторов, депутатов Госдумы и региональных заксобраний, мэров региональных столиц и их замов.

Зачем разгоняется эта волна? Мы не знаем ответ, но эксперты выдвинули несколько гипотез, что могут означать эти репрессии.

Гипотеза 1. Воспитательная 

В элитах война не популярна. Никто, конечно, не протестует, но раздражение копится и порой прорывается наружу. Минфин, объявляя о повышении налогов со следующего года, прямо связал это с «финансированием обороны и безопасности».

Война открыла для чиновников новые возможности для коррупции, но издержки для них много выше. Люди в бюрократической элите реально устали, у них стресс, надежды на окончание войны с приходом Дональда Трампа не оправдались, отмечал ассоциированный исследователь Центра Дэвиса в Гарварде Андрей Яковлев.

При этом Путин в феврале 2024 года заявил, что на смену проворовавшейся элите, дискредитировавшей это понятие, должны прийти «ветераны СВО». Они станут новой элитой не только в образовании и воспитании молодежи, но также «в госкомпаниях, в бизнесе, в общественном и муниципальном управлении, [будут] возглавлять регионы, предприятия».

Может показаться, что пазл сложился: кто дискредитировал себя — сядет, а кто «герой» — займет его место. Но есть загвоздка: «героев» не хватает («Важные истории» рассказывали об этом здесь). Некоторые чиновники делают себе в биографии пункт об участии в войне: ездят на оккупированные территории или в прифронтовые регионы, «отмечаются» там и становятся теми самыми ветеранами. Технология налажена, отмечала политолог Екатерина Шульман, приводя в пример бывшего мэра Краснодара Евгения Первышова, который стал губернатором Тамбовской области.

А «ветераны СВО» получают символические должности без реальной власти — административного и бюджетного ресурса; вроде советника губернатора по социальным вопросам.

Гипотеза 2. Питательная 

Нынешняя элита пронизана коррупцией. Многие дела в отношении чиновников сопровождались конфискацией огромных активов. В доход государства обращаются десятки, а порой сотни объектов недвижимости, крупные суммы, доли в бизнесе. Яковлев считает показательным дело экс-председателя Краснодарского краевого суда Александра Чернова, у которого изъяли активы на 13 млрд рублей. Чиновники давно живут в такой понятийной, по выражению Яковлева, модели (вылетел из власти — потерял активы). 

Примерно в середине прошлого года сошлись два обстоятельства. Одно из них отмечал Яковлев: начала ухудшаться ситуация в экономике. Раньше у Кремля хватало денег и на войну, и на социальные обязательства, и на ренты элитам. А теперь не хватает. Этим он объясняет нарастающий передел собственности. Бизнес часто связан с чиновниками — ну, что ж поделать, они сами работали по этой модели.

К тому времени «выборы» остались позади. Шульман обращает внимание на то, что репрессии против чиновников активизировались сразу после переоформления нового шестилетнего срока Путина в марте 2024 года. Силовую машину больше не надо было сдерживать.

Элиты были потрясены началом войны, для нормальной работы госаппарата, перестройки страны к военной реальности была необходима их лояльность и эффективность — и их «два года не трогали», объясняет Шульман. Пауза завершилась ровно после выборов — начались чистки в Минобороны, продолжает она: «Без паузы и по нарастающей — это говорит о преднамеренности. Поняв, что не разбегутся (бегство — это для смелых), а силовикам надо кормиться, их просто спустили с поводка. Из многолетних наблюдений мне этот вариант представляется куда более вероятным, чем наличие какого-то зловещего плана».

Гипотеза 3. Технократическая

Характерно, что всё это проходит практически незаметно. Эка невидаль — какой-то чиновник что-то украл или кого-то арестовали. На смену посаженным чиновникам приходят такие же, и всё работает как работало. Аресты перестают быть политическими событиями, отмечает политолог Татьяна Становая.

Это результат того, что чиновники стали технократами. Неважно, есть или нет у них свой взгляд на вверенный им участок работы: им ставят задачу — они решают. Они прежде всего функции, винтики в машине, которые легко можно заменить. Чиновничество предельно технократизировалось, превратившись в беспризорных исполнителей, которых не жалко менять как перчатки, пишет Становая.

Возможно, это сыграло с ними злую шутку. Воровали в России всегда и много, на редкого чиновника нет компромата, но в элитах, в том числе из-за памяти о советских репрессиях, есть понимание того, насколько опасно чрезмерное усиление силовиков — это долгое время сдерживало их, рассуждает Становая. Силовик создан для того, чтобы сажать, но даже в самых авторитарных государствах существуют полуформальные механизмы сдержек, позволяющие управлять масштабами посадок и выбором потенциальных жертв. Даже в поздние годы довоенного путинизма, пишет Становая, в системе оставались влиятельные друзья Путина и друзья друзей Путина, которые хорошо понимали, что сильные чекисты опасны прежде всего для них самих. 

Война всё изменила: сдержки перестают работать. Как выгораживать проворовавшегося протеже, когда воюющей стране приходится повышать налоги? Проще заменить его другим технократом. Заступничество начало сбоить, отмечает Становая, называя его токсичным: «Грандам в российской элите проще откреститься от токсичной клиентелы, чем вступаться за ее права перед силовиками». Или заступничество бесполезно. Возможно, подобное произошло в случае застрелившегося министра транспорта и бывшего губернатора Курской области Романа Старовойта, близкого к друзьям Путина, братьям Аркадию и Борису Ротенбергам.

Бюрократия политически оголилась и стала более уязвимой, а старые конфликты остались. Силовики решают их в свою пользу, а нуждающееся в деньгах государство получает активы чиновников и близких к ним бизнесменов.

Гипотеза 4. Управленческая

Еще одно неочевидное воздействие войны на бюрократию описала политолог Элла Панеях. Элитам приходится иметь дело с бюрократией под собой, рангом пониже, а там годами, задолго до войны, копилось напряжение.

Государственная машина построена в основном на основе советской: чиновники привыкли, что их работа не видна людям и оценивается не по результату, а по плановым показателям, которые потом суммируются в показатели начальства. И тут появились смартфоны и соцсети и вытащили их из тени на всеобщее обозрение. Неожиданно возникла своего рода подотчетность бюрократии — не из-за того, что изменилась политическая система, а просто от развития технологий. Любой неудачный шаг (отписка в ответ на обращение, хамство, глупое выступление) может быть зафиксирован, выложен в сеть и завируситься.

Чиновники оказались между молотом и наковальней. Они не могут работать так, чтобы удовлетворить и общество (хотя бы минимально), и начальство, эту плановую систему, сделать требуемое количество бумажной работы. При этом компьютеризация не позволяет им халтурить как прежде: каждое действие теперь фиксируется, и не скажешь, что всё было сделано, просто бумажка потерялась. Растущее напряжение, по словам Панеях, «разорвало все бюрократические структуры» сверху донизу.

Война сняла это напряжение. Распространение информации о плохой работе бюрократа теперь наказуемо. «Неважно, могут ли люди записать на видео чиновника, если за это тебя немедленно посадят или в армию отправят», — говорит Панеях. Был ослаблен контроль, как и во многих сферах (параллельный импорт и нестандартные расчеты в торговле; да хоть вербовка заключенных на войну). Поэтому бюрократия в основном поддержала войну. По словам Панеях, коллективная интуиция подсказала ей «перевернуть доску».

Эта вынужденная либерализация позволила системе пережить внешние шоки, но имела побочный эффект. Рядовые чиновники стали гораздо меньше бояться «контрольно-учетных» претензий начальства. Они ссылаются на войну: да, мы вынуждены принимать нестандартные решения, рассказывает Панеях и приводит в пример энтузиазм, с которым чиновники на всех уровнях бросаются выделять средства «героям и их семьям», придумывают разные механизмы. Это возможность объяснить, почему они не подчиняются бюрократическим правилам, объясняет Панеях: «Вы не можете представить, как они ненавидят эти бюрократические правила, если не интервьюировали их лично». 

Развитие таких неформальных практик сделало чиновников намного менее прозрачными для собственного начальства. В результате элитам теперь придется иметь дело с бюрократическим аппаратом под собой, который боится только репрессий. Потому что других способов контроля не осталось, но грубой силой репрессий это «пробивается», говорит Панеях.

Этим она объясняет растущие репрессии, которые не ограничиваются элитами. Она отмечает рост доли дел с конфискацией имущества: по ее данным, сейчас 5% уголовных дел приводят к конфискации, пять лет назад было намного ниже 1%: «У нас не было столько фигурантов уголовных дел, у которых было бы что конфисковывать». 

Поэтому рост репрессий неизбежен, заключает Панеях.