Чтение как протест
Борис Грозовский — о том, как литература спасает от диктатуры
С весны 2022 года россияне стали больше читать о преступлениях нацистской Германии, о жизни в Третьем рейхе и о том, как страна восстанавливалась после поражения в войне. В книгах о преступлениях гитлеровской диктатуры россияне ищут объяснения тому, что творит их собственная страна. В условиях репрессий чтение критической к авторитарным режимам литературы — показатель несогласия с происходящим.
Спрос на литературу о нацистской Германии в России рос с весны 2022-го, но особенно заметно — с осени, во время мобилизации. Лидером продаж стала «Мобилизованная нация» Николаса Старгардта: ее продажи кратно выросли. Изучая личную переписку немцев, Старгардт стремится понять, как нацисты мобилизовали нацию, оправдали войну, мотивировали людей до последнего сопротивляться союзным войскам и как немцы все-таки поняли, что участвуют в несправедливой войне, зверствах и геноциде («Важные истории» рассказывали об этой книге здесь).
Для многих российских противников путинского режима полномасштабная война с Украиной стала шоком. Попытки осмыслить ситуацию в условиях резко усилившейся цензуры побудили читателей искать исторические аналогии.
О пользе аналогий
Одна из основ человеческого восприятия и мышления — аналогия, сопоставление неизвестного с известным, позволяющее сформировать суждение о том, о чем у человека мало информации. Этот прием становится особенно актуальным в условиях риска и неопределенности, показывали нобелевский лауреат Даниэль Канеман и Амос Тверски.
В условиях цензуры и репрессий полезность аналогий увеличивается. Такой механизм, пишет известный когнитивный психолог Дуглас Хофстедтер, позволяет, высказываясь о ситуации А, обсудить ситуацию Б, даже не упоминая ее: «Достаточно простой аналогии — естественного сопоставления, которое показывает, что обе ситуации имеют, по сути, одинаковое… концептуальное ядро — тогда появляется дополнительный смысл, который можно прочитать независимо от того, хотите вы этого или нет».
В условиях политических репрессий большинство людей стараются снижать личные риски. Обсудить книгу о преступлениях нацистской Германии более безопасно, чем зверства российской армии в Буче. «Когда аналогия между ситуациями A и Б очевидна… мы можем использовать ее, чтобы как бы случайно поговорить о ситуации Б, делая вид, что говорим только о ситуации A», — пишет Хофстедтер.
Он приводит бытовой пример. В дом входят пятилетний сын Энди в очень грязных ботинках и его не менее грязный друг Билл. Фраза «Эй, Энди, сними свои грязные ботинки, когда входишь в дом!» адресуется обоим мальчикам. Намек — раз одному мальчику нужно снять грязные ботинки, то это касается и другого — позволяет донести сообщение до Билла вежливо, не отдавая указаний чужому ребенку.
Обсудить книгу о преступлениях нацистской Германии более безопасно, чем зверства российской армии в Буче
Репрессии и цензура заставляют прибегать к похожей дипломатии и тех, кто хочет обсудить действия авторитарной власти, нетерпимой к критике. В СССР и Российской империи для этого использовался эзопов язык, писал филолог и поэт Лев Лосев — способ обойти цензуру и передать адресату то, что нельзя сказать прямо. Для этого применяются аналогии, намеки, недомолвки, аллегории, эвфемизмы, иносказания. В последние годы россияне вынуждены всё чаще прибегать к эзопову языку, показывает его исследовательница Александра Архипова.
Механизм аналогии часто лежит и в основе любительского интереса к истории: при помощи прошлого люди стремятся понять настоящее. Среди исторических аналогий есть как продуктивные для понимания (и настоящего, и прошлого), так и вводящие в заблуждение, «натянутые» («сравнение яблок с апельсинами»). Поскольку совпадающих, идентичных ситуаций в истории не бывает, у профессионального историка к любой исторической аналогии будет масса вопросов.
Исторические аналогии могут быть рискованными и случайными, пишет политолог Иван Крастев, но они подчеркивают не только сходства, но и различия, и благодаря этому становятся аналитическим средством, позволяющим оценить сегодняшнюю ситуацию на фоне других, с известными финалами. Исторические аналогии дают когнитивную рамку для организации информации и анализа и позволяют упростить трудные для понимания ситуации, отмечает Крастев: цель не в том, чтобы подобрать самую «правильную» аналогию, а в том, чтобы при помощи разных аналогий понять текущие политические перспективы.
Исторические аналогии важны и с моральной точки зрения: они помогают извлекать уроки и не повторять ошибок. В целом прошлое оказывается для настоящего ресурсом, источником смысла: оттуда заимствуются модели действий и их оправдания, репертуары оценок. Когда происходит неожиданное и затрагивающее всех событие (война), да еще и в условиях цензуры, аналогии могут дать систему координат для понимания и оценки существующей реальности.
О вреде цензуры
Какие исторические аналогии понадобились россиянам и как это изменило их читательское поведение в последние четыре года, изучила Наталья Василенок из Стэнфордского университета. Она проанализировала аудиторию двух ресурсов — крупнейшей в России сети книжных магазинов «Читай-город» и книжной платформы LiveLib. И выяснила, что книг о «трудных страницах» прошлого, о преступлениях диктаторских режимов, о жизни обычных людей при диктатурах стало издаваться больше на 30%, а книги о преступлениях автократов стали читать на 68% больше. С началом войны интерес к событиям, которые могут служить аналогией для современных, повысился, пишет Василенок. Война с Украиной, рассуждает она, вызвала интерес к историческим аналогиям, побудив больше узнавать об историческом опыте войн и диктатур.
До 2024–2025 годов российский книжный рынок был свободен от цензуры и репрессий в большей мере, чем другие культурные индустрии. На него распространялись общие ограничения (например, нельзя обсуждать войну — это «дискредитация армии»), но сильного внимания к книгам власти не проявляли. Поэтому «книжный протест» был относительно безопасным. Конечно, издатели прибегали к внутренней цензуре, стараясь не выпускать книги, которые могут сильно раздражать власть, но значительных ограничений не было.
С весны 2024-го ситуация меняется. В марте АСТ (Corpus) было вынуждено прекратить продажи книг Владимира Сорокина, Майкла Каннингема и Джеймса Болдвина («ЛГБТК+ пропаганда»). В апреле при Российском книжном союзе начал работать «экспертный центр», призванный проверять соответствие книг российскому законодательству. Фактически это возрождение цензуры.
В 2025 году цензура ужесточилась. В феврале издательство НЛО отказалось от выпуска книги Константина Пахалюка «В поисках русской древности»: поступил донос, что автор обвиняет советскую армию в насилии над мирными жителями в Германии и считает войну России против Украины агрессивной и неоправданной.
В мае прошли обыски в Popcorn Books и Individuum — ранее его владельцы были объявлены «иноагентами» за роман «Лето в пионерском галстуке» о гомосексуальных отношениях пионера и вожатого. Сотрудников обвинили в экстремизме и посадили под домашний арест за издание книг, формирующих «ЛГБТ-идеологию». В сентябре их внесли в реестр террористов и экстремистов. После ареста издателей другие книгоиздательства стали изымать свои книги из магазинов.
Из авторов, писавших в XX веке о войне и диктатуре, на первых местах у российских читателей Эрих Мария Ремарк и Джордж Оруэлл
Другим инструментом цензуры стал иноагентский статус, который получили в частности Борис Акунин, Дмитрий Быков, Дмитрий Глуховский, Линор Горалик, Михаил Зыгарь, Людмила Улицкая и другие популярные авторы. До осени 2025 года магазины могли продавать их книги в непрозрачных суперобложках, но из библиотек они изымались. Теперь магазины прекратили продажи под страхом драконовских штрафов и угрозы лишиться льготной аренды.
В конце октября в Ozon уже нельзя было купить книги Бориса Акунина и Дмитрия Быкова (но еще можно Владимира Сорокина). Остатки довоенных изданий Михаила Зыгаря продаются с пометкой «товар для взрослых». Полным запретом отдельных книг дело не ограничивается — издатели всё чаще выпускают книги, в которых часть текста (подчас — целые страницы) закрашена, поскольку содержит недопустимую информацию (чаще всего — «ЛГБТК+ пропаганду», рассказ об употреблении наркотиков или самоубийстве). Не забыли силовики и про крупнейшие независимые книжные магазины: московский «Фаланстер» и питерские «Подписные издания» подверглись большим штрафам.
В такой ситуации ценность исторических аналогий растет. Нельзя прочитать книгу о войне России в Украине — но можно почитать о преступлениях нацистской Германии, подумать о сходствах и различиях исторических траекторий. Цензура не может запретить всё, и в этой ситуации, пишет Василенок, «такое драматическое политическое событие, как война, стимулирует общественный интерес к темам, которые режим замалчивает или избегает» — при условии, что можно выстроить аналогию между историей и текущими событиями.
Из авторов, писавших в XX веке о войне и диктатуре, на первых местах у российских читателей Эрих Мария Ремарк и Джордж Оруэлл. Ремарк в последние четыре года был на четвертом месте среди самых издаваемых авторов, с суммарным тиражом 2,3 млн экземпляров, совсем немного уступает ему Оруэлл: 2,1 млн (2024, 2022–2023 и 2021 годы).
После начала войны в России стали популярны «Истоки тоталитаризма» и «Банальность зла» Ханны Арендт, «Неудобное прошлое. Память о государственных преступлениях в России и других странах» Николая Эппле, «Сказать жизни да! Психолог в концлагере» Виктора Франкла (после начала войны продажи книг Франкла в «Литресе» выросли почти в четыре раза), «История одного немца» Себастьяна Хафнера. Книга Хафнера рассказывает о том, как два десятилетия до 1933 года подготовили немцев к принятию власти нацистов. В последние годы она выдержала в России несколько переизданий общим тиражом 26 тыс. экземпляров. Хафнер исследует страхи и надежды людей, ставшие фундаментом Третьего рейха.
Среди других книг этой группы — «Разрушенный дом. Моя юность при Гитлере» Хорста Крюгера. Эта книга показывает настроения семьи, аполитичные члены которой делают всё, чтобы никто не усомнился в их верности фюреру. «Совесть нацистского судьи» Конрада Моргена, «Мой дед расстрелял бы меня. История внучки Амона Гета, коменданта концлагеря Плашов» Дженифер Тиге. В подборку книг о Германии входят «Гитлерленд. Третий рейх глазами обычных туристов» Эндрю Нагорски, «В саду чудовищ. Любовь и террор в гитлеровском Берлине» Эрик Ларсона (эта книга рассказывает, как семья тогдашнего посла США в Германии постепенно осознает зло, которое несет миру режим нацистов).
Книга социал-демократа Фридриха Кельнера «Одураченные. Из дневников 1939–1945 годов» документирует преступления и ложь нацистов, воздействие пропаганды на немцев. «Немецкая осень» шведского журналиста и писателя Стига Дагермана, приехавшего в Германию в 1946-м, рассказывает о жизни в стране, физически и морально разрушенной войной. «Немецкая катастрофа. Размышления и воспоминания» Фридриха Майнеке исследует, был ли приход Гитлера к власти случайностью и есть ли у нацизма корни в немецком прошлом. «Цена разрушения. Создание и гибель немецкой экономики» Адама Туза говорит о том, как восхождению Гитлера помогло экономическое чудо и каким был его финал.
Резко возрос и спрос на литературу о массовом уничтожении евреев. В последние годы были переведены «Записки из Третьего рейха» Джулии Бойд, «Колыбельная Аушвица» Марио Эскобара, «Преступники. Мир убийц времен Холокоста» Гюнтера Леви, «Девочка, не умевшая ненавидеть. Мое детство в лагере Освенцим» Лидии Максимович и Паоло Родари (эту книгу в последние годы прочли очень многие россияне), «Мальчик из Бухенвальда» Робби Вайсмана, «Их было 999. В первом поезде в Аушвиц» Хэзер Макадам, «Дочь Освенцима» Товы Фридман, «Близнецы Освенцима» Евы Мозес Кор, «После Аушвица» Евы Шлосс, «Последняя остановка Освенцим» Эдди де Винда, «Дневник Евы Хейман» Агнес Жолт, «Врачи из ада» Вивьен Шпиц, «Аптекарь Освенцима» Патрисии Познер, «Самый счастливый человек на Земле. Прекрасная жизнь выжившего в Освенциме» Эдди Яку, «Добровольный узник. История человека, отправившегося в Аушвиц» Джека Фэруэдера.
Среди книг этой группы есть и рассказы о советских преступлениях. По этой причине «Дети Ирены» Тилар Маццео и «Женщина в Берлине» Марты Хиллерс запрещены к продаже в России: в них говорится о злодеяниях советской армии в Германии.
Ряд книг рассказывает о послевоенном восстановлении Германии. Например, «Немцы после войны. Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм» Николая Власова, «Волчье время. Германия и немцы: 1945–1955» Харальда Йенера, «Земля, одержимая демонами. Ведьмы, целители и призраки прошлого в послевоенной Германии» Моники Блэк.
Среди изданных в последнее время книг невозможно пропустить «Соседей» Яна Томаша Гросса (она рассказывает о том, как поляки участвовали в уничтожении евреев) и «Народное государство Гитлера: грабеж, расовая война и национал-социализм» Али Гетца. Она показывает, как преступления нацизма и войны, грабеж принадлежавшего евреям имущества позволил Гитлеру выстроить машину обогащения для миллионов немцев, купив их.
Оруэлл в Москве, Лолита в Тегеране
Название статьи Натальи Василенок «Читая Оруэлла в Москве» — отсылка к мировому бестселлеру, роману Азар Нафиси «Читая “Лолиту” в Тегеране». Эта книга рассказывает о том, как после иранской революции 1979 года университетская преподавательница и студентки делают запретное: читают и обсуждают авторов, которых исламские проповедники решили убрать из списка разрешенной литературы.
Вернувшаяся в страну в канун исламской революции Нафиси видит, как Иран постепенно превращается в концлагерь. Она читает со студентками Набокова и других авторов, потому что они, как Лолита, становятся объектами насилия и, как Цинцинната Ц. из «Приглашения на казнь», их наказывают за мыслепреступления и непрозрачность: не такие, как все. Гумберт конфискует, присваивает себе жизнь Лолиты, запрещает ей быть собой, лишает ее реальности, кроме той, которая существует в его голове, пишет Нафиси.
Точно так же исламисты узурпируют жизнь иранских женщин, подчиняя себе их волю и поведение. Как Лолита, они стали «объектами чужой мечты». На фоне проверок одежды, проверок на девственность, проверок мыслей и контактов, обвинений в слишком западных взглядах и поведении (Запад для Ирана аятолл — главный враг, великий Сатана) они вынуждены стать незаметными. Это условие выживания и в исламском Иране, и в путинской России. Тоталитаризм отнимает у человека его судьбу, его право жить по своему усмотрению, делает его рабом чужого представления о должном. Суровый аятолла, пишет Нафиси, решил насадить свою мечту целой стране. Отказ принять этот идеал равносилен политическому бунту.
Жизнь в исламской республике похожа на секс с нелюбимым человеком
Все книги, которые они читают (Фицджеральд, Остин, Генри Джеймс, Набоков), говорят о побеге от реальности в литературу как о ключевом способе выживания. Герои этих произведений уходят в книги и с их помощью понимают реальность. Сохранение возможности читать хотя бы в домашнем клубе означает сохранение возможности существовать. Когда контролируется тело, мысли, одежда — чтение остается последним пространством свободы.
Документальный роман Нафиси — отличное лекарство от присущего многим российским читателям представления об исключительности нашей ситуации. Сходство постреволюционного Ирана и России при Путине бросается в глаза: люди теряют свободу. Диктатура травмирует, литература лечит. «Лолита» и «Приглашение на казнь» передают жизнь в тоталитарном Иране, а «Читая “Лолиту” в Тегеране» — жизнь в России при Путине. Как и мы, героини Нафиси постепенно теряли страну и пытались «вернуть эту землю себе».
Утвердив свою власть, аятоллы стали закрывать издательства и книжные магазины. Начались похищения и убийства «врагов режима». Нафиси утратила чувство родства со своей страной: «Жизнь в исламской республике похожа на секс с нелюбимым человеком». Мифологический образ, который вожди вменили Ирану, стал фактом жизни, доминирующим и внутри, и вне страны. Так произошло и в России: теперь россиянам нужно специально доказывать, что они нормальные, а вовсе не сторонники Путина и войны с Украиной.
Чтение Оруэлла и книг о нацистской Германии в Москве, как и чтение Набокова в Тегеране, стало актом сопротивления диктатуре. Эта попытка противостояния может показаться безнадежной: книга — оружие слабых, наручники и пуля сильнее. Но в исторической перспективе ситуация переворачивается: книги меняют мысли людей, и в конечном счете стремление к свободе и желание жить своей жизнью побеждает стремление навязать свою волю другим. Чтение приближает этот момент.