Россия на обочине

Экономика не стала и еще долго не станет причиной, которая вынудит Владимира Путина остановить войну или хотя бы снизить интенсивность боевых действий. Рост экономики замедляется, в невоенных отраслях промышленности уже спад, доходы бюджета сокращаются, а инфляция высока, но Кремль демонстративно отказывается идти на значимые уступки на переговорах.

Основатели аналитического центра CASE Сергей Алексашенко, Владислав Иноземцев и Дмитрий Некрасов год назад объяснили, почему так будет, а теперь решили пойти дальше и заглянуть на 10 лет вперед. Это достаточно долгий срок, к тому же ровно столько пока прописал себе Путин в новой редакции Конституции — до 2036 года (а всех вариантов всё равно не рассмотреть, как и не учесть «черных лебедей»).

Это вольный пересказа доклада Алексашенко, Иноземцева и Некрасова.

Крепкий тыл

Их прошлый доклад назывался «Надежный тыл диктатора», и он остается прочным. Проблемы, конечно, есть, но они не критичны, да и где их нет?

Несмотря на снижение цен на нефть и сокращение экспорта в ряде других отраслей (в первом полугодии по сравнению с первой половиной довоенного 2021 года экспорт угля упал на треть, черных металлов и газа — более чем вдвое), но торговый баланс России остается устойчиво положительным: $131,5 млрд за первое полугодие.

Много шума вокруг дефицита бюджета. В этом году он окажется намного больше, чем планировалось, но даже в самом негативном сценарии не превысит 3% ВВП — совсем не много по мировым меркам. С его финансированием у Минфина проблем нет: он размещает гособлигации, и за годы войны отношение госдолга к ВВП мало изменилось — на конец года Минфин ожидает, что оно будет 17,7%, а в 2028 году — менее 20%, которое он считает комфортным.

Параллельно повышаются налоги, создавая дополнительный запас прочности (в этом году — на прибыль и НДФЛ, со следующего — НДС и другие). При этом налоговая нагрузка пока сохраняется на среднем по мировым меркам уровне, не превышая 35% ВВП, а без учета нефтяной ренты составляет 31% ВВП. Так что налоги можно повышать и дальше без катастрофических последствий для экономики.

В общем, война — тяжкое бремя для России, но ее сложно назвать разрушительной для экономики. И не похоже, чтобы что-то могло это изменить.

Ни нефть, ни санкции…

Рассуждая о том, что могло бы поколебать устойчивость российской экономики, чаще всего упоминают три фактора: обвал цен на нефть, ужесточение санкций и рост военных расходов, который страна не потянет. Всё это маловероятно.

Значимо усилить эффект от санкций практически невозможно («Важные истории» рассказывали почему), если только к ним не присоединятся Китай и Индия. Скорее наоборот, следует ожидать дальнейшей адаптации российского бизнеса к новым реалиям и снижения некоторых санкционных издержек. Но санкционный режим будет затруднять технологическое перевооружение и инвестиции. Ни Кремль, ни бизнес не смогли найти решений, позволяющих прорвать технологическую блокаду, преодолеть ограничения на доступ к современным технологиям и оборудованию — именно эта составляющая санкционной политики является наиболее сильнодействующей. Она замедлит долгосрочный экономический рост, снизит конкурентоспособность российской экономики.

Если всё же придется увеличить военные расходы, Кремль вполне может «разменять» это на сокращение инвестиций на 1,5–2% ВВП в крупные инфраструктурные проекты или связанные с сырьевыми компаниями. В нынешних условиях поддержание их даже на уровне последних предвоенных лет представляется излишним. Наращивание добычи ресурсов бессмысленно в условиях сокращения экспорта, многие инвестиционные программы имели серьезную коррупционную составляющую, так что это не приведет к заметным экономическим проблемам как минимум в ближайшие годы. Такой размен может быть даже не виден в статистике: по международной методологии, закупки государством систем вооружений с длительным сроком службы учитываются как инвестиции.

Не стоит уповать и на нефть. Если рассматривать 10-летний срок, то не важно, сколько она стоит в какой-то конкретный год. Значение имеет средний уровень. Временные провалы можно пережить, в ковид нефть очень сильно дешевела, и ничего страшного не случилось.

В последние лет 20 за счет сланцевой добычи нефтяной рынок сильно изменился. Она гораздо быстрее реагирует на цены изменением добычи. Сроки освоения традиционных месторождений измеряются десятилетиями, основные затраты возникают в начале, и до сланцевой революции от падения цен до значительного сокращения добычи проходили годы. Теперь этот срок сократился и измеряется месяцами. Сейчас более 20% нефти в мире добывается на «нетрадиционных месторождениях», что позволяет гораздо быстрее, балансировать глобальные спрос и предложение. При ценах ниже $55 за баррель добыча на подобных месторождениях стремительно снижается, при ценах более $90 за баррель добыча быстро увеличивается.

Это делает долгосрочные цены более устойчивыми. Они в какой-то момент могут упасть до $40 или взлететь выше $100, но маловероятно, что они надолго выйдут из коридора $55–90 за баррель. К тому же бюджет гораздо меньше, чем раньше, зависит от нефтяных цен. Сейчас нефтегазовые доходы составляют около четверти доходов бюджета, а в 2011–2014 годах было более половины.

Это, конечно, не значит, что экономика слезла с «нефтяной иглы». Доля нефтегазового сектора в ВВП в 2017–2024 годах колебалась от 16 до 20%. Помимо этого, Россия отрезана от мировых финансовых рынков, и выручка от экспорта нефти стала основным источником валюты, она критически важна для оплаты импорта. Наконец, на нефтяников завязаны многие смежные отрасли.

Пока дела у нефтяников идут нормально, но перспективы не радужные: технологическая блокада России приводит к тому, что отрасль не может использовать передовые решения, без которых невозможно освоение новых месторождений. В таком сценарии даже поддержание добычи нефти на нынешнем уровне может стать трудной задачей, если вообще разрешимой. Это не означает, что за горизонтом 2030 года российскую нефтянку ждет коллапс — добыча будет падать медленно.

…Ни конец войны

Другие опасения связаны с тем, что непосильным испытанием для российской экономики станет окончание войны. Логика тут примерно такая: быстрый рост 2023–2024 годов был во много обеспечен военными расходами, экономика перестроилась на военные рельсы и, сойдя с них, пойдет под откос. Авторы доклада считают это преувеличением.

Их анализ исходит из того, что в течение рассматриваемых 10 лет война прекратится. Это приведет к изменениям в российской экономике — высвободятся рабочая сила и производственные мощности, однако авторы призывают не переоценивать масштаб этих изменений. Российская экономика по-настоящему так и не стала военной.

Чтобы понять, что такое «экономика военного времени» и каковы проблемы ее перехода к миру, авторы доклада предлагают сравнить Россию с США времен Второй мировой войны, которая также не затрагивала основную территорию страны.

До войны экономика США была полностью рыночной, но государство невиданным образом вмешалось в нее, поставив военное производство выше всего. Был введен контроль над ценами и зарплатами, жестко ограничено гражданское производство. В 1939 году в США было произведено 2,9 млн легковых автомобилей — к февралю 1942 года их производство было остановлено. Производство холодильников и стиральных машин было резко сокращено: ценное сырье было перенаправлено на нужды войны. Строительство жилья сократилось вчетверо. К 1943 году доля оборонного сектора резко превысила 37% ВВП.

Поэтому для американской экономики окончание войны стало серьезным испытанием. Обвальное сокращение военных закупок привело к остановке многих производств и падению налоговых доходов: вплоть до 1950 года они были меньше, чем в 1945-м. Но отложенный потребительский спрос быстро вытянул экономику США из послевоенной рецессии. До конца 1949 года 140 млн американцев купили 21,4 млн автомобилей. В 1950 году было построено 1,7 млн домов по сравнению с 114 тыс. в 1944-м.

В России основы рыночной экономики сохранены, цены и зарплаты не замораживались, производство не ограничивалось, власти даже пытаются поддерживать бизнес (параллельный импорт, альтернативные расчеты и др.), в том числе невоенные отрасли, тех же строителей (продажи новостроек в январе — сентябре упали на 15%, но близки к показателям 2021 года). В России гражданское производство тоже падает, но масштабы несопоставимы с Америкой военных лет.

Восстановительный импульс тоже будет гораздо меньше. Нет такого колоссального отложенного потребительского спроса, как в послевоенной Америке, да и обвала военного производства не ожидается. Путин и промышленный вице-премьер Денис Мантуров говорили, что большой оборонный заказ сохранится как минимум несколько лет — надо пополнять склады.

…Ни после войны

Окончание войны поставит перед Кремлем вопрос, что делать с резко увеличившимися военными расходами: сократить или нет и, если да, то сколько денег направить на невоенные программы. 

Если оставить всё как есть, не сокращать численность армии и военное производство, военные расходы бюджета всё равно немного сократятся за счет «боевых» и «гробовых» выплат военным, снижения затрат, связанных непосредственно с войной. Инфляция при этом останется повышенной, гражданский сектор экономики — депрессивным, а бюджет будет сводиться с дефицитом в 1–2% ВВП, финансировать который не проблема.

Можно дать команду «полный назад», снизить численный состав армии и расходы на оборону до довоенного уровня. Последствия: единовременное сокращение промышленного производства, снижение ВВП в течение четырех-шести кварталов в пределах 2,5% и доходов населения в пределах 3–5%, а также временный рост безработицы до довоенных 5%. Даже полное обнуление прироста гособоронзаказа сверх довоенных уровней может привести к потере всего 1,6–1,8% ВВП в течение полутора-двух лет.

Вряд ли это перерастет в полномасштабную рецессию, ведь окончание войны облегчит лежащее на экономике бремя. У правительства может появиться резерв для финансирования социальных программ и инфраструктурных проектов. Снизится ставка ЦБ, что простимулирует потребительский спрос и поможет бизнесу. Возможно некоторое ослабление санкционного давления. Экономика получит небольшой импульс за счет того, что невоенный сектор получит высвободившиеся трудовые и финансовые ресурсы. Все эти факторы, скорее всего, уравновесят сокращение «военного» спроса. Но их будет недостаточно для реализации крупных инвестиций, а доступ к передовым технологиям будет оставаться крайне ограниченным.

Наиболее вероятным представляется промежуточный сценарий.

Возвращение в колею

Итак, российская экономика вряд ли обрушится как из-за продолжения войны, так и из-за ее окончания. Но и причин для ее развития, ускорения роста тоже нет. «Важные истории» рассказывали, почему это так в ближайшие годы. А на 10-летнем горизонте важную роль будут играть долгосрочные факторы.

Политика победила экономику. В течение всего правления Путина экономические аспекты — от уровня реальных доходов населения и темпов роста ВВП, до сбалансированности бюджета и состояния резервных фондов — играли если и не определяющую, то существенную роль при принятии любых решений. Последние годы экономические решения диктуются исключительно логикой противостояния с Западом. Ущерб от санкций игнорировался, бюджетные расходы раздувались, влияние силовиков на экономические решения росло. Передел собственности, антимигрантская политика в условиях кадрового голода — примеров много.

Этот курс опирается на готовность значительной части населения принимать его как должное. Убедившись, что стагнация и медленное снижение жизненного уровня не вызывают социального и политического протеста, Кремль сменил приоритеты политики с экономического развития на консервацию сложившейся ситуации и обеспечения ей максимального запаса прочности.

Пренебрежение правами собственности, принудительное импортозамещение и отказ от эффективных технологических решений в пользу «благонадежных»; разделение бизнеса на «своих» и «чужих» — это и многое другое подтачивает частный бизнес. А ведь именно он обеспечил устойчивость экономики в первые годы войны. Лояльность не может заменить компетентности, и эта аксиома отразится в экономических показателях. Не через год-два, но через 10 — неизбежно.

Деградация экономических институтов. В том, что российская экономика после начала войны не обрушилась, как советская в конце 1980-х, большая заслуга управленческой элиты. Многочисленные политически обусловленные решения — попытка масштабного импортозамещения за счет бюджетных средств, практически полное огосударствление банковской системы, ограничение режима конвертируемости рубля, национализация крупных активов, разрушающая и без того слабую систему защиты прав собственности, — снижают эффективность экономики, но не разрушают ее несущие конструкции. Но возрастающая роль силовиков резко контрастирует с либеральными экономическими рецептами. Сохранение рычагов управления экономикой в руках либеральных экономистов держится исключительно на их личной поддержке президентом. Замена либералов на сторонников иных рецептов управления экономикой может произойти в любой момент.

Усиление влияния политических факторов на качество экономических решений неизбежно ведет к снижению качества экономической политики и увеличению числа ошибок. Вектор очевиден, вопрос в скорости, с которой будут происходить изменения.

В 2000 году более 22% денежных доходов населения формировалось за счет доходов от собственности и предпринимательской деятельности, в этом году менее 15,8%. В последние месяцы резко выросли доходы по банковским вкладам, без них разница была бы еще больше. Предпринимательская деятельность становится всё менее доходной и более опасной, и это тоже подтачивает потенциал развития экономики.

Государство перешло от политики дерегулирования образца 2000-х к ужесточению норм и требований к качеству, часто игнорирующих экономическую целесообразность. Это требует гораздо большего качества законодательства, но в условиях полного подчинения законодательной власти исполнительной возможность получения обратной связи в законотворческой деятельности и предотвращения дорогостоящих ошибок практически исчезли. Близкий к российскому правительству человек сказал одному из авторов доклада: «В 1990-е наша проблема состояла в том, что законы не исполнялись, сегодня — в том, что они исполняются».

Бессмысленные издержки. Война заставила российскую экономику нести неоправданные дополнительные расходы. Часть из них, связанная с логистикой или международными расчетами, будет постепенно сокращаться (бизнес адаптируется), но другие могут остаться навсегда. 

Опыт войны, в рамках которой противник осуществлял многочисленные удары по инфраструктуре далеко от линии фронта, неизбежно вызовет дополнительные издержки на обеспечение безопасности, которые лягут бременем на экономику в мирное время. «Гирей на ногах» экономики будут и затраты на восстановление и интеграцию оккупированных территорий Украины (вряд ли стоит рассчитывать на то, что Путин согласится вернуть их), которые ни при каких условиях не окупятся на обозримом временном горизонте.

Демография. Ни один серьезный прогноз не предполагает роста численности населения России в ближайшие 10–15 лет. Росстат и ООН полагают, что сокращение практически не будет сопровождаться снижением численности рабочей силы, однако работники будут стареть. Если в 2019 году 52% из них были старше 40 лет, то к 2030 году будет уже 62–63%, и это станет серьезным вызовом, который может наложиться на очередной технологический рывок в мировой экономике.

К тому же обострится дефицит кадров. За годы войны уровень занятости населения вырос с 65 до 67% благодаря бурному росту зарплат и вовлечению пенсионеров. Но когда зарплаты замедлят рост, многие из них уволятся. Экономике предстоит существовать в условии стагнирующих или медленно сокращающихся трудовых ресурсов. Это означает, что для роста необходимо повышение производительности труда.

Почему это утопия, доступно объяснил профессор ВШЭ, бывший зампред Центробанка Олег Вьюгин. Средний рост производительности труда в России за 2014–2024 годы составил всего около 1% — чрезвычайно мало для развивающихся стран. Даже этот незначительный рост был во многом обеспечен предшествующей технологической модернизацией, которая происходила во многом за счет западных денег, технологий и оборудования. Сегодня никто, кроме по должности оптимистически настроенных министров российского правительства не берется утверждать, что разрыв хозяйственных связей с Западом и курс на импортозамещение ускорит рост производительности.

Россия на обочине

Изоляция от технологий — едва ли не ключевая экономическая проблема. «Поворот на Восток», замена Запада на Китай дала России рынок для сбыта сырья, возможность закупать потребительские товары и продукцию двойного назначения — но не доступ к технологиям. Передача России современных технологий могла привести к появлению конкурентов для китайских компаний на рынках третьих стран, что не отвечало интересам Пекина.

Зависимость России от Китая («Важные истории» рассказывали о ней) создает для российской экономики серьезные риски в долгосрочной перспективе. У России не возникает конфликта с долгосрочными интересами Китая обеспечить экономику ресурсами, многие российские компании также заинтересованы в долгосрочных контрактах. С интересами России — гарантировать доступ к современным технологиям — дело обстоит совсем непросто. Китай не видит в этом необходимости, о чем прямо говорят китайские эксперты.

Даже если представить, что геополитическая ситуация по неизвестным причинам вдруг резко изменилась, отношения России с Западом заметно улучшились, а с Китаем охладели, западные компании долго не вернутся к business as usual. Да, у инвесторов короткая память, «крымский шок» прошел уже в 2016 году, и скоро, пусть и не в тех масштабах, появятся западные компании, готовые смотреть на Россию, как на место потенциального приложения капитала.

Но их будет интересовать проблема защиты прав собственности. Список крупных компаний, владельцы которых потеряли свой бизнес по инициативе властей, пополняется регулярно; о масштабах аналогичных процессов в регионах можно только догадываться. Нормализация политических отношений и попытки вновь заинтересовать западный бизнес экономическим сотрудничеством будут сопровождаться резким ростом числа судебных исков к российским властям со стороны инвесторов, потерявших свои активы. Рассмотрение таких дел займет годы и надолго задаст негативный информационный фон независимо от того, будет ли Россия выплачивать какие-то компенсации.

Найти в Кремле и его окрестностях сторонников политики открытых дверей для западных инвестиций — то есть противников провозглашенной Путиным политики «опоры на собственные силы» — будет трудно даже в случае снижения политической напряженности. Поэтому любые инвестиции из стран Запада будут рассматриваться под микроскопом.

Поэтому Россия, скорее всего, окажется на обочине технологического прогресса. Она и так не была технологическим лидером или центром инноваций, но с 2000-х годов и до аннексии Крыма могла относительно быстро приобретать и внедрять новые технологии. Может, не в самых передовых высокотехнологичных отраслях, но это вполне позволяло большей части экономики наращивать производительность.

Теперь и об этом можно забыть. Те европейские и американские компании, которые не ушли из России, порой развивают свой бизнес, реинвестируя заработанную прибыль, но и они перестали импортировать новые технологии и оборудование, тем более что уровень технологической конкуренции на российском рынке резко снизился. Это будет вести к тому, что конкурентоспособность российских товаров будет постепенно отставать от импорта, в первую очередь из Китая. Пример — автомобильный рынок, где защита местных компаний уже привела к резкому повышению утилизационного сбора и даже запрету на продажу самых популярных китайских грузовиков.

Технологическое отставание невозможно увидеть в текущей статистике. Но это не значит, что отставание не накапливается и что количество не переходит в качество.

Во время правления Путина у России практически нет шансов избежать застоя экономики. Не советского 1970-х и начала 1980-х годов, а 2014–2019 годов, когда за шесть лет экономика почти не выросла, россияне стали беднее («Важные истории» рассказывали об этом). Скорее всего, после немыслимых кульбитов последних лет экономика вернется на траекторию, с которой ее сбила сначала пандемия, а потом война: застой станет «новой нормальностью». На долгие годы вперед.