«У них отца убили, а я им билеты в цирк»

Надеждам на прекращение войны часто сопутствует тревога: что будет, когда домой вернутся сотни тысяч мужчин с изломанной психикой и привыкших убивать. Смогут ли они адаптироваться к мирной жизни и как этому помочь?

Большой город, утро буднего дня. На трамвайной остановке буянит пьяный мужчина в военной форме — кричит, что всех надо отправить «на СВО за ленточку», чтобы «все, наконец, узнали». Он явно не в себе, и люди стараются отойти от него подальше. Никто не пытается утихомирить буяна. Пожилая женщина шепчет: «Вот они сейчас все вернутся с войны, и мы получим вот это вот всё».

С этой сцены начинаются аналитические заметки Ольги Сениной о социальной помощи вернувшимся с войны и их семьям, опубликованные берлинским Центром независимых социальных исследований (CISR). Заметки основаны на наблюдениях, которые проводились в одном из российских городов-миллионников — в государственных центрах социального обслуживания населения и других учреждениях, а также на интервью и беседах с социальными работниками и психологами, работающими с демобилизованными и членами их семей.

Эта статья — пересказ заметок Ольги Сениной.

Между молотом и наковальней

После реформирования в середине 2010-х годов вся государственная социальная помощь, согласно закону, считается «оказанием социальных услуг населению». Государство заказывает услуги у соответствующих служб, и соцподдержка превратилась в систему рыночных отношений. В каждом районе города была создана сеть центров помощи различным категориям — семье и детям, зависимым, пожилым, людям с инвалидностью и так далее. Услуги самые разные: бытовые (помощь по дому, покупка продуктов), юридические (консультации, помощь в оформлении документов), психологическая помощь (поддержка в кризисных ситуациях, консультации психолога) и трудовая (поиск работы, обучение), организация культурных мероприятий.

Эта система перегружена. Российские ведомства работают в авральном режиме. Работа госслужащего делится на рутинную — ту, что он обязан выполнять изо дня в день, и авральную — ту, что спускают сверху и которую надо «сделать вчера». При этом авралы случаются постоянно: новые задачи поступают ежедневно, мешая выполнению регулярных.

Вся работа госслужащих разворачивается в режимах: 

• полной неопределенности — неизвестно, когда и какая задача свалится и когда она должна быть выполнена;
• многозадачности — задачи множатся, и выполнять их надо одновременно; 
• авральности — все поступающие задачи проходят длинную бюрократическую цепочку сверху вниз, и времени на выполнение задач почти не остается.

Хуже всех низовым чиновникам: на них идет постоянное давление не только сверху, но и снизу — ведь они общаются с клиентами, которым оказывают госуслуги. 

Новый аврал. «Легкий эротический оттенок»

Задачи, связанные с войной, свалились на головы работникам соцслужб в сентябре 2022 года, после объявления мобилизации. Заведующий одного из районных центров помощи семьи и детям объяснял, что он «государев человек»: что ему скажут, то и делает. То метет улицы на субботнике, то дежурит на выборах, то идет на «Бессмертный полк», то разносит повестки по домам.

Психологи социальных служб дежурили на так называемых телефонах доверия. Через эту службу шло информирование об условиях военной службы и, по сути, проводилась агитация по заключению контрактов с Минобороны. Коллега-психолог возмущенно рассказывала, как во время инструктажа психологов — а это в основном женщины — просили «включать сексапильность» и «придавать разговору легкий эротический оттенок», апеллируя к факту, что военная служба — «работа для настоящих мужчин».

Когда мобилизация прошла, социальные службы занялись своим непосредственным делом и стали обслуживать новую группу — семьи мобилизованных. Прибавка к зарплате составляла всего лишь 5 тыс. рублей, при этом нагрузка значительно увеличивалась: люди вынуждены были брать на обслуживание до 25 новых кейсов — семей мобилизованных. 

Кому помогать. «Там такая “Санта-Барбара” бывает»

Организация социального обслуживания новой группы, по рассказам тех, кто в ней участвовал, сопровождалась неразберихой. Для начала надо было составить списки, кого «взять на учет», и закрепить за каждым куратора.

Задача социальных сотрудников заключалась в том, чтобы по полученным из военкоматов спискам мобилизованных выявить, кто входит в состав их семей, и наладить с ними контакт — обязательно со всеми. Доходило до абсурда. Психолог рассказывала про мобилизованного, у которого родители уже умерли, а своей семьи не было, но начальство требовало отчитаться точно по списку. Тогда от нее затребовали справку о том, что у человека нет семьи. Информантка горько шутила, как представляла, что пробирается в зону боевых действий и просит подписать бумажку о том, что «у меня нет семьи».

На супервизиях (встречи с более опытными сотрудниками для обсуждения профессиональных проблем) социальные работники рассказывали истории о том, как семьи отказывались от внимания и заботы государства и не желали «вставать на учет». Такую семью надо было посетить лично и попытаться переубедить. А если социальных работников не пускали в дом, надо было для отчета сфотографироваться у закрытой двери и просить соседей подписать бумагу о том, что те являются свидетелями безуспешных попыток проникнуть в квартиру мобилизованного. Это, конечно, «перегибы на местах», но они ярко свидетельствуют: государство стремилось полностью контролировать всё, что связано с мобилизацией.

Вскоре встал вопрос: а что такое семья? На социальное обслуживание брали родителей мобилизованного, а также его жену и детей. Но ведь бывают дети от прошлых браков, а у них есть матери. Бывшие жены потеряли право на поддержку, но «бывших детей не бывает», тем более что дети — это теперь главная государственная ценность.

Выявлять детей, рожденных в бывших браках мобилизованных, а также внебрачных детей — та еще работа. Зачастую это было сопряжено с непростыми разговорами с нынешними женами, обсуждением измен и обнародованием семейных тайн. Как сказала одна из информанток: «Там такая “Санта-Барбара” бывает, я даже рассказывать не хочу!»

Много конфликтов возникало в связи с гражданскими браками: пособия и другие формы социальной поддержки предоставляются только тем, с кем родственная связь подтверждена документально. В сложных случаях решения принимались на местах и ситуативно.

Родители. «Ежемесячно посылают»

К каждой семье прикреплен куратор. Он отслеживает ситуацию: раз в месяц должен обзвонить своих клиентов и поинтересоваться, как у них дела.

Далеко не все готовы принимать помощь от государства. Несколько сотрудников социальных служб жаловались на то, что их «ежемесячно посылают». Однако они вынуждены снова и снова звонить и спрашивать, чем они могут помочь, слыша в ответ: «Сына-мужа верните!» Самыми сложными клиентами опрошенные называют родителей участников войны. Они меньше доверяют незнакомым телефонным звонкам, чаще отказываются от бесплатной помощи, полагая, что «по счетам таки придется платить» и даже скрываются от назойливых социальных работников. Бывает, что родители не знают, что их сын воюет, и предложение помощи раскрывает этот секрет.

Самая востребованная услуга — юридическая поддержка, в частности консультации по оформлению социального пакета (пособия, льготы по оплате жилья, квоты для поступления в вузы детям и прочее). Кроме того, предлагается помощь в трудоустройстве, психологическая поддержка — как групповая, так и индивидуальная. Иногда через социальные службы распределяется гуманитарная помощь — продуктовые наборы, подарки детям на праздники. Очень активная работа ведется по организации досуга. Социальные службы распространяют бесплатные билеты на концерты и на спортивные мероприятия. Психолог в одном из социальных центров заметила по этому поводу: «Ага, у них отца убили, а я им билеты в цирк».

В качестве проблем, которые решает куратор, называли устройство детей в школу, организацию для них бесплатного питания, запись к нужному врачу. Куратор подскажет, кому позвонить и куда обратиться, и может связаться со школой или поликлиникой, где за счет «особого статуса» заявителя его проблеме уделят особое внимание. Соцработники в интервью не раз рассказывали о таких случаях. По словам одного из них, упоминание статуса просителя при записи на прием к нужному специалисту в поликлинике «творит чудеса» и открывает «закрытые двери».

Жены. «Ресурс для реабилитации мужей»

Если родители военных часто отказываются от помощи, то жены, по словам социальных работников, охотнее ее принимают. Помимо социальных выплат и решения каких-то проблем, женщинам предлагается психологическая поддержка. В ней очевидны приоритеты: в центре внимания — супруг, «воин и защитник Отечества». «Конечно, у жен героев должен быть ресурс для реабилитации своих мужей», — отвечает психолог районного центра на вопрос о том, работает ли она с женщинами. Другой центр организовал фотовыставку: портреты женщин в военных мундирах их воюющих мужей. Мундиры были накинуты на нарядные платья, однако скрывали их: они — лишь «жены героев». 

В женском клубе в аналогичном центре выработали правила общения с мужем, который вернется из зоны боевых действий. В их числе:

• общаться нежно, говорить тихо;
• сзади не подходить, дабы не спровоцировать страх и агрессию;
• дать мужу отлежаться на диване столько, сколько ему потребуется;
• не препятствовать общению с боевыми товарищами;
• не вовлекать сразу в домашние дела.

Квинтэссенция этого — рассказ одной из информанток про конкурс красоты жен участников боевых действий, который проводился у них в центре в 2023 году. Одна участница во время конкурса получила известие о смерти брата, но «смогла взять себя в руки», выступила на конкурсе «и потом только ушла домой горевать горе». Здесь очевиден не только приоритет общественного над личным. Сама смерть не кажется экстраординарным событием, она вполне вписывается в концепцию мероприятия. Информантка считает поступок женщины героическим, соответствующим времени и его вызовам.

Обобщая, можно сказать, что для социальных работников «правильная жена бойца» — та, которая берет на себя решение всех семейных проблем, пока он воюет, а после возвращения мужа готова «уйти в тень», уступив мужчине его «законное место». Дальше она должна ценой самопожертвования решать проблемы психологической адаптации мужа.

Можно ли вернуться. Опыт «открытого и бесхитростного общения»

Что же будет, когда бойцы придут домой? Информанты говорят о социальной дезориентации людей после возвращения — этим объясняется частое желание вернуться назад, «за ленточку». Люди, имея за плечами такой опыт, переживают экзистенциальный кризис. Начинаются семейные конфликты, прежде всего с детьми. О схожих проблемах писал в эссе «Возвращающийся домой» Альфред Шюц, полагая, что опыт вернувшихся с войны людей столь уникален, что они уже не могут разделить его ни с кем из близких и потому «никогда не могут вернуться».

Посттравматический синдром проявляет себя в нарушении здоровья, агрессии, алкогольной и наркотической зависимости — всё это уже фиксируют социальные работники и психологи. По их мнению, возвращающимся сначала нужна помощь кризисного психолога, а потом длительная терапия. Но от терапии часто отказываются. Сказывается и общее отношение к психологии как псевдомедицине, и доминирующая в этой среде модель маскулинности: мужчина должен справиться сам. Бывшие военные часто уверены, что девушка-психолог или не служивший в армии мужчина просто не смогут их понять.

В любом случае психологической работы недостаточно. В большинстве интервью речь шла не просто о психологической адаптации к мирной жизни, но и о ресоциализации. Один из психологов уверен, что с войны возвращается совершенно новый человек. Он умеет выживать в экстремальных условиях, лучше понимает пределы своих возможностей, имеет опыт «открытого и бесхитростного общения», а также формулирует для себя новые ценности, которые более четко отражают «диспозицию друзей и врагов». Такая позиция, делящая мир «на черное и белое», очень конфликтна.